Глава 22. Птичка.

В прозрачной полосе тёплого света танцевали пылинки. Янтарно-жёлтое пятно ползло по косым стенам чердака по вышивкам, по пучкам сухой травы и оберегам от чертей. По расписной дымовой трубе, солнечный луч спустился на лоскутное покрывало и сквозь тонкий занавес каштановых волос заглянул в лицо молодому человеку.

Север зажмурился, вжимаясь носом в игрушечного зайца, на котором лежал, и накрыл лицо подушкой. Печная труба приятно напекала бок. Пахло побелкой и старым деревом. А еще едой: жареным яйцом и мясом.

Север высунул голову из подушек и сонно сощурившись, оглядел светлую комнату. Она не помрачнела на глазах. И запах еды никуда не пропал. На этот раз всё было взаправду. И Моховка, и уютная тёплая кровать, и солнце.

Прекрасная погода для поездки.

Опомнившись, Север подскочил так резко, что чуть не пробил головой крышу. Чертыхаясь себе под нос и держась за макушку, он сел на кровать и дожидался пока звезды в глазах перестанут гаденько перемигиваться. Затем, быстро нацепив ботинки, он выскочил из чердачной комнаты и с суетливым грохотом спустился по крутой лестнице.

— Влад, вставай, мы все проспали! — выпалил он, влетев в горницу.

В комнате царило солнечное умиротворение. На печке потихоньку кипел чайник. Тикали часы. Марийка с пульверизатором застыла у подоконника. Раскладушки не было, Влада тоже. Север еще раз внимательно обошел глазами комнату.

— А где Влад?

— Они утром уехали.

Марийка поставила бутылку на подоконник и повернулась к Севру.

— А… А я?

Марийка ответила тихо, будто виновато:

— Ты так измотался, мы не решились тебя будить. Только не сердись.

— А как… На чем я теперь поеду?

— Папа приедет и в следующий раз отвезет. Ты не волнуйся. Он о Владе позаботится.

— Позаботится..., — рассеянно повторил Север.

Всполошённый, но еще не проснувшийся мозг медленно запускал шестерёнки.

Зачем Ивару за добычей.

Север так сильно охнул, словно его окатили ледяной водой.

— Позаботится! Марька! Блин, он так позаботится! Ох, черт! Где мои сапоги?

Он заметался, ища по углам свою обувь.

— Выкинули. Они же все растрепались.

— Ничего подобного! В них еще можно ходить и ходить.

— Погоди ты. Что за срочность-то?

— Он же вчера его взглядом так и буравил! Он все знает! Сдаст! Он его сдаст! Я должен был сразу понять! Предупредить! Вот же баран!

— Стой, — Марийка поймала его за локоть. — Ты хочешь сказать, он правда оборотень?!

— В смысле правда...? — Север посмотрел на неё непонимающе, а потом вдруг расширил глаза и снова мощно ахнул. Еще один такой вздох, и он потеряет сознание. — Ты опоила меня! Чтобы Ивар увез оборотня! Как ты могла?! Я думал, мы друзья!

Марийка молча опустила взгляд.

— Хоть бы так и сказали, мол, Севка, твои все и так в городе, отдай нам оборотня.

— А ты бы отдал?

— Нет, конечно. Я его домой вел.

— Ты поймал оборотня, чтобы отвести домой?

— Тык… — Север возмущённо запнулся. — Да!

Марийка нахмурилась. Север невольно отметил, что серьёзность не шла ей, делая её почти злой, незнакомой.

— Я думала, ты собирался отомстить за отца.

— Я собирался перевезти маму и Гарьку в город А про отца..., — Север закусил губу, будто стыдясь следующих слов. — Глупость какая-то… В то время, когда папы не стало, Влад еще даже под стол пешком не ходил. Как бы он кого-нибудь убил? Забил насмерть погремушкой?

— Кто же тогда?

— Я не знаю! — развёл руками Север и сел на лавку. — Не знаю.

Уронив голову на руки, он зарылся пальцами в волосы, сжимая их до боли, чтобы заставить мозги работать.

— Может, все обойдется? — попыталась утешить Марийка. — Может, в нем не признают оборотня, и папа привезет его обратно.

— Нет. Если твой папа его узнал, то Лютомир узнает тем более. Он же его заказывал.

— Кстати, а зачем он князю?

Север горько усмехнулся. Уже второй раз ему задают вопрос, которым он сам вовремя не задался. Тогда ему, конечно, было немного любопытно, но вякни он перед отправкой в Явь хоть слово, его бы тут же заметили, пинком выгнали бы из отряда и отослали бы с позором домой.

А теперь этот простой вопрос терзал его до головной боли.

— Думаешь, Лютомир ему как-то навредит? — тихо сказала Марийка. — Влад же приличный молодой человек...

Север резко встал.

— Не знаю. Но не могу просто так сидеть и гадать. Пешком пойду. Всё равно надо своих повидать.

— Не надо, — твердо сказала Марийка, вскинув на него глаза.

— Что "не надо"? — не понял Север и усмехнулся.

Девушка поджала губы, попятилась и вцепилась руками в столешницу буфета, в который уперлась спиной.

— Марийка, — насторожился Север. — Что происходит?

— Вот теперь, — ее голос поскользнулся на подступающих слезах. — Можешь сердиться.

Это не были стратегические слезы из разряда "если заплакать — не наругают". Она всю ночь подбирала в голове слова. Но для того, что она собиралась сказать не существовало правильного, безболезненного способа.

— Говори уже, — поторопил её Север, теряя терпение.

— Тетя Весса… Твоя мама..., — сказала Марийка и снова закусила губу, чтобы успокоиться и сделать вдох для продолжения. — Месяц назад она....

Марийка, недоговорив, расплакалась и отвернулась к буфету.

Сама по себе смерть Вессы не так уж сильно ее потрясла, они редко общались и были друг другу просто добрыми односельчанами. Сердце Марийки разрывалось от жалости к Севке. А его растерянное молчание за спиной избавило её от необходимости договаривать, но от этого было еще больней.

Север стоял посреди светлой горницы как мешком пришибленный и изо всех сил надеялся с секунды на секунду проснуться в вонючей землянке кентавра. Но, к его сожалению, он не спал.

***

Когда Марийка успокоилась, Север попросил ее показать мамино последнее место в лесу.

В Яви не принято было хоронить в земле. Покойники привлекали горных чертей или их мог ночью откопать обглод. Тело либо сжигали, либо относили в лес, накрывали клетью от хищников, украшали ее кто чем мог и вместе с домашним угощением оставляли лешему.

Просьба почему-то расстроила Марийку ещё больше, но она взяла себя в руки и стала молча собираться.

Они шли знакомой Севру дорогой, по его родной улице. Он начал гадать, зачем маму понесли за реку, если проще было выйти за дорогу, куда ходили всегда.  Но до реки они не дошли. Остановились у его дома.

— А где...?

Марийка виновато глядела на обугленную избу.

— Здесь.

— Погоди. Это и есть...? — Север недоверчиво покосился на развалины родного дома, а потом на подругу. — То есть, она что, прямо в пожаре...?

— Нет! Что ты! Её не стало раньше. Но когда и от чего, мы так толком и не поняли. Гаря никого не подпускала. И ничего не говорила. А потом — вот….

Север нахмурился.

— Но зачем она дом-то...?

Марийка пожала плечами.

— Наверное, не хотела просить помощи с похоронами.

Север подошел к дому словно в первый раз видел его таким. Он только сейчас обратил внимание, что от спальни родителей — правой части дома — совсем ничего не осталось. Наверное, оттуда пожар и начался. Север представил, как огонь добирается до лежащей на кровати мамы, и желудок подвело.

Отогнав жуткие фантазии, он провёл рукой по подоконнику — странное ощущение, чуждое, словно дом этот вовсе не его, и никогда не был. Север помнил его большим, таким, что, только встав на завалинку, можно было достать до окна. А тут даже голову не нужно задирать. Но уже никто не улыбнется ему из-за шторок, не протянет пирожок в форточку. Черные провалы окон смотрели с презрением, словно осуждали за долгое отсутствие.

Чернота внутри дома шевельнулась. Север отпрянул. Марийка рефлекторно наставила арбалет и приготовила зажигалку.

На подоконник вскочил черт; сморщил злую морду, зашипел и задрал хвост, прогоняя непрошенных гостей.  

Солнце спряталось за рваное облако и мир вокруг посерел.

Вчера Север не видел в доме чертей. Наверное, их приманил шум потасовки с пересмешником. Точнее, даже не сам шум, а атмосфера страха и борьбы. Черти обожали уныние, страх, грязь и болезни. Там, где хозяйство и дух в упадке, появлялись сначала черти, а потом чертова плесень, поражающая людей безумием и отчаянием. Куда черт ни за что не сунется, так это в дом, где чисто, где люди живут без страха, смеются, любят и радуются жизни.

Север скорчил свирепую гримасу, схватил с земли обломок доски и замахнулся.

— А ну! Крыса рогатая! Брысь! — пригрозил он, стараясь звучать как можно грознее и даже попробовал добавить насмешку.

Черт на это оскалился еще больше, прыгнул через голову охотника и унесся в соседний огород. Север все же запустил в него доской, но та просто стукнулась о дорогу и улетела в канаву.

— Падла блохастая!

Нет ярче доказательства, что дом мертв, чем наличие в нем чертей. Это бесило и в какой-то мере пугало. Больно и жутко смотреть на дом, в котором знал каждый порог, каждый выступ, каждый запах и тень, и понимать, что никогда больше не пройдешь босиком по привычному коридору, не попьёшь чаю за шатающимся столом.

Север нащупал в кармане фуфайки заколку с выкованной птицей, которую хотел подарить маме. Он взял ее сегодня с собой, чтобы прицепить на дерево у маминого последнего места, но и это оказалось невозможно. Вложив в заколку самые теплые воспоминания, всю нежную скорбь по маме и по дому, Север оставил подарок на подоконнике. Позолоченная птичка даже без солнца ярко блестела на черной доске. Север надеялся, что она хотя бы сегодня не пустит в дом чертей. А позже он сделает настоящий оберег.

Он решил еще немного постоять, пока не ослабнет тугой ком в горле.

За спиной послышался тонкий голос Марийки. Она негромко запела старую местную колыбельную про соколицу, которая растила соколят, а потом они покинули гнездо и завели собственных птенцов. И хоть они забыли про мать, помнили её колыбельную и пели своим соколятам.

От печальной песни и нежного голоса Марийки, сгусток горькой обиды в груди Севра начал таять, оседая на сердце тихой, смиренной скорбью.