32

С приездом родителей работа встала на целую неделю. Причиной послужили длительные многочасовые выяснения отношений, которые я так «любил» и после которых просто уже не оставалось энергии на творчество. Неделю я не притрагивался к тексту, потому что мне не давали. Родителям было очень интересно узнать, например, на что я потратил деньги. Я мог бы сказать правду или придумать что-нибудь, но из принципа не хотел, поскольку считал, что не должен отчитываться. К тому же, расскажи я про материальную помощь Сергею, родители вряд ли бы очень хорошо отреагировали. Кроме политической ситуации и того, что они вообще не знали, кто такой Сергей, у них, особенно у папы, вдобавок было определённое предубеждение, связанное с благотворительностью. Мол, это всё показуха, которой люди занимаются для самоуспокоения и чтобы потешить самолюбие.

— Мы тебе оставляли деньги не для того, чтобы ты их все потратил, — сказал отец. — А с запасом на какой-нибудь экстренный случай, например.

Этого я не знал. Я-то думал, что раз мне оставили деньги, то имею право потратить сумму полностью и не обязан отчитываться за каждую копейку. Я ведь не взял их из папиного шкафа или, например, не выручил с продажи маминых драгоценностей из сейфа. Мне оставили деньги, на которые я должен был прожить определённое время. Я прожил, с голоду не умер; оставленной суммы хватило на месяц; о том, что нужно тратить меньше, никто не предупреждал. Какие ко мне могли быть вопросы?

— Ты просто скажи, куда их потратил, чтобы мы не переживали, — в сотый раз повторял отец. — Например, скажи: «Папа, я купил на них дорогой элитный алкоголь».

Так продолжалось битых два часа. Мы сидели на кухне, за окном уже стемнело, мама встала из-за стола, чтобы закрыть занавески. Я не имел права вставать и идти в свою комнату, пока родители не отпустят. А они ждали подробного отчёта. Я молчал. Не буду же я, в самом деле, рассказывать про электрогитару?! Глупость какая-то. Да и дело не в том, что я не покупал никакой алкоголь, а в том, что для меня был унизительным сам факт того, что нужно отчитываться, что родители мне не доверяли.

После психологического давления и наездов на повышенных тонах со стороны отца пошли классические упрёки в том, что я живу за их с мамой счёт, кушаю за обе щеки, катаюсь, как сыр в масле. Дошло до того, что я встал и решил уйти из дома на улицу, в зимнюю ночь, раз они меня попрекают. И вот мы втроём стояли на крыльце, я у входа, одетый, с рюкзаком за спиной, а отец продолжал сыпать обвинениями.

— Не надо, Максимка, он же уйдёт, — сказала мама, едва сдерживая плач.

— Ну и пусть уходит.

Тем вечером я всё же никуда не ушёл, но и «тайну» свою не выдал, молчал, как партизан. Также много разговоров было по поводу моей успеваемости. После каждой тройки отец начинал задавать вопросы вроде «чем ты собираешься заниматься после одиннадцатого класса?». Если я отвечал «идти в университет», он спрашивал, как я собираюсь там учиться, если в школе получаю одни трояки. Честно говоря, я не знал, что буду делать после выпускного, у меня не было ясного видения собственного будущего. Я хотел заниматься литературой, но собственный литагент, возможность публиковаться, гонорары, то, что обещал когда-то Сергей — это всё оказалось под вопросом, потому что я отказался от псевдонима на обложке. Вначале отказался, а потом уже не разрешили.

Я обещал отцу, что до конца года подтяну успеваемость, но попросил пока от меня отстать, дать время. Я действительно ещё мог успеть закончить книгу и взяться за учёбу. Но отец не поверил. Он ждал результата через неделю, а мне нужно было СНАЧАЛА дописать текст, потому что это казалось более важным. И с каждой новой тройкой или двойкой он смотрел так, будто я его предал, и искренне расстраивался. Для отца это была катастрофа. «Если бы я знал, Макарка, что у меня с тобой будут такие проблемы…» Каждый раз он требовал, чтобы я озвучил ему конкретные шаги, которые собираюсь предпринять, чтобы такая возмутительная неприятность, как тройка, не повторилась. Сказать, что я был опустошён, чувствовал одновременно злобу на родителей и вину перед ними, значит ничего не сказать.

Когда я попытался пожаловаться Сергею на свои проблемы с родителями, он ответил совершенно замечательной фразой: «Вас отец насиловал каждый день, начиная с шести лет?!» Мол, раз нет, значит, и не нойте. Из чего я сделал вывод, что на эту тему, действительно, с ним лучше не заикаться.

Ещё папу по возвращении сильно заинтересовало, откуда на его «Лэнд Крузере» взялась свежая царапина вдоль всего корпуса. А я знать не знал, откуда она там взялась, и не видел её, пока он мне не показал. Я только предположил, что, так как машина была припаркована близко к стене дома, Чара могла пробежать между «Крузером» и стеной и поцарапать ошейником. Всё, как будто назло, складывалось против меня. Деньги, оценки, а тут ещё и эта злосчастная царапина… Хорошо хоть бабушка не выдала, что я приезжал к ней с ночёвкой. (Оставлять дом на ночь мне было запрещено — предполагалось, что я должен постоянно присматривать за Чарой, курами, хозяйством и т.п.)

Только всё устаканилось, улеглось, разборки остались позади, и я более-менее вернулся в рабочее русло, как вдруг — новая засада. На перемене, как обычно, я пошёл в магазин и решил чисто по приколу купить двухлитровую бутылку пива. И конечно, ожидал, что продавщица скажет, мол, тебе нельзя, ты ещё несовершеннолетний. В другом магазине мне отказывались продавать энергетики, потому что я был младше восемнадцати. А тут продавщица возьми да и продай. Я пошёл с этой бутылкой в школу, не был застукан учителями, предлагал Диме Леонтьеву, моим-его дружкам и ребятам из старшего класса выпить со мной, но почему-то никто не захотел. Но все оценили мою дерзкую выходку. Бутылку я выдул в одиночестве, надо сказать, пиво я пил первый раз в жизни, оно было дерьмовым, так как и стоило дёшево. Никакого особого эффекта сразу я не почувствовал. Через некоторое время появилась повышенная смешливость и желание шутить. Вечером я заметил перемены: как будто бы сузился угол обзора, я видел только то, что находилось прямо передо мной. Однако я умудрился не спалиться перед родителями. Когда я сидел на кухне, папа, судя по всему, что-то заподозрил, потому что начал спрашивать меня о какой-то ерунде, о том, вкусные ли пирожки в столовой. Имелась в виду его столовая, в которую я ещё заходил иногда после уроков, так как она была совсем рядом со школой, недалеко от маминой работы. Папа никогда ни о чём таком не спрашивал. Про себя я удивился, но невозмутимо ответил ему что-то. Потом встал, чётко выверенными и ювелирно точными движениями помыл тарелку. Правда, когда поднялся наверх, в комнату, почему-то чудовищно, невыносимо захотелось спать, и я лишь какими-то нечеловеческими усилиями заставил себя пойти погулять с Чарой.

Всё закончилось хорошо, и я испытал моральное удовлетворение от того, что мне удалось нарушить правила и остаться непойманным. Причина, зачем я принёс пиво в школу, проста: банальная скука. Там было настолько невыносимо, что мне хотелось сделать что угодно, чтобы хоть как-то расшевелить это болото. Чтобы напомнить людям, что жизнь яркая. Потом какая-то гадина рассказала Елене Викторовне. Та подошла на перемене и спросила, правда ли, что я пил пиво. Я всё отрицал. Она сказала, что верит мне, и что раз говорю, что не пил, то так оно и есть. Я уж было воспрянул духом. Но на следующей перемене позвонил отец и сообщил, что его вызывают в школу. Я был вне себя от злости. После уроков я ворвался в кабинет к Елене Викторовне, где, кроме неё, сидели несколько ребят из нашего класса, и поинтересовался, почему это она говорит, что верит мне, а потом тут же за моей спиной звонит жаловаться отцу. После чего добавил, что она ведёт себя, как крыса, и хлопнул дверью.

Тем же вечером отец спрашивал, правда ли то, что говорила Елена Викторовна, про пиво. Я ответил, что нет.

На следующий день, после того, как побывал в школе, папа сказал, что Елена Викторовна показывала ему видео, которое ей скинул кто-то из ребят, и на записи отец совершенно точно узнал моё лицо. Выяснилось, что я солгал ему.

— Ты не просто солгал, а солгал, глядя в глаза отцу, — сказал отец. — Это — поступок. А если тебя обвинят в изнасиловании, а ты будешь всё отрицать, кому мне верить? Эх, Макар, что же с тобой будет дальше в жизни…

Странно, но он не бил меня. Только выматывал бесконечными монологами. Обвинял во лжи, но мне в глубине души было абсолютно всё равно, я ничего не чувствовал. Когда человека раз ударят в какое-то место, ему больно, но если постоянно долбить в одну и ту же точку — боль притупляется. В общем, я хотел только, чтобы отец поскорее отстал от меня, и всё это закончилось. Если бы я знал, что конкретно нужно сказать, чтобы пытка немедленно прекратилась, то сказал бы, что угодно, но я не знал, и приходилось продолжать выслушивать.

Вечером я как ни в чём не бывало собрался идти гулять с Чарой, но отец, пьяный, словил меня в коридоре, припёр к стенке, загородив проход рукой, навис надо мной и заявил, что я никуда не пойду. Я спокойно возразил, что Чара — не только их с мамой собака, но и моя собака тоже, и я имею право с ней гулять. Это во многом являлось правдой: изначально Чару купили по моей инициативе, почти сразу папа стал просить гулять с ней по вечерам, и теперь, после того, как я несколько лет гулял с Чарой и приносил еду, я имел все основания считать её своей собакой. Если уж совсем начистоту, она была больше моей собакой, чем родителей, в отличие от того же Джека.

Папина реакция удивила. Он заплакал и стал буквально упрашивать меня не ходить гулять. Я стоял в совершенной прострации. Не помню, пошёл ли тогда всё-таки на улицу вопреки желанию отца или нет. Уже почти наступила полночь, поздновато для прогулки. Но я помню своё удивление оттого, что оказался морально сильнее отца. Слёзы не вызвали у меня сопереживание, а скорее недоумение и какую-то неловкость, вроде той, что бывает, когда случайно увидишь что-то интимное, войдёшь в неподходящий момент.

Когда-то в детстве я сказал бабушке Тамаре, что папа (в отличие от мамы) никогда не плачет. Бабушка ответила, что, может быть, он плачет, но только когда никто не видит. Я тогда ей не поверил — просто не мог себе представить, отец и слёзы казались чем-то несовместным.

Я пытался выяснить, кто же сдал меня Елене Викторовне, чтобы объяснить стукачку, что он поступил плохо, но узнать не получилось. Одна девочка сказала: «Я не знаю, кто это, но хочешь, дам совет? Ты не там ищешь друзей. Если бы ты со всеми был в хороших отношениях, тебя не только не сдали бы, но ещё и бухнули за компанию…»