28

Когда я скинул Сергею файл с текстом, он был очень разочарован. «Первый текст ещё так-сяк, а этот… вообще полная ж…па». Его реакция стала для меня сильным ударом. Когда я осторожно поинтересовался, что же там такого совсем ужасного, он спросил: «На каком килобайте текста у вас начинается экшен?!» В этой версии файла эпизоды ещё располагались последовательно, в том порядке, в котором они писались, то есть пролог не был вынесен в отдельную сюжетную линию.

Но, как ни странно, позже Сергей в корне поменял мнение и даже сказал, что всё не так уж плохо, и он берёт назад свои слова о том, что это безнадёжный текст. А многие «пасторальные» эпизоды про утопический город будущего, как оказалось, даже затмевали собой вторую, «остросюжетную» линию. «А может, то, что нам кажется важным — это неважно, а то, что нам кажется второстепенным — главное и есть…»

Помимо существенной работы над языком и того, что с моих четыреста пятидесяти тысяч знаков с пробелами текст вырос до шестисот, Сергей привнёс ещё нечто очень важное — концовку, которая наполняла смыслом всё происходившее до неё. Тогда как в моём варианте финал был, в общем-то, довольно невыразительным, «ни о чём». В доработанной версии Сергея развязка не только получилась яркой и осмысленной, но и умело вплетала книгу в общую канву цикла (при этом не умаляя её ценности как самостоятельного произведения). За что Сергею можно было только поаплодировать.

И стоило мне только обрадоваться, что всё хорошо, как тут вдруг — другая подстава. Как я узнал от Поплавского, в серии сменился редактор, и правила игры соответственно изменились тоже. Новый упёрся как баран рогом, и ни в какую не давал согласия на вторую фамилию на обложке. Мол, продажи и так падают, денег нет, всё летит в… пропасть, а незнакомые имена могут ещё сильнее отпугнуть фанатов. Сергей пытался спорить, но без толку. Так что, получалось, что если в первом случае я сам отказался от фамилии, то на этот раз книга выходила без моего псевдонима по не зависящим от меня обстоятельствам. В этом наблюдалась какая-то горькая ирония судьбы. Кроме того, поговаривали, что до конца года серию и вовсе хотят прикрыть. «Не было печали, да черти накачали», — прокомментировал Поплавский в своём характерном стиле, как всегда не в бровь, а в глаз.

В июле мама на неделю поехала в Москву на учёбу (повышение квалификации) и взяла меня с собой. Мы жили в гостинице «Рэдисон» (бывшая «Украина»). Раньше, когда мы приезжали в Москву, то обычно останавливались в трёхзвёздочном «Измайлово», но на этот раз мы жили, как настоящие богачи, хоть и не в номере люкс. Избыточная роскошь была ни к чему. Из окон нашего номера на двадцать каком-то этаже открывался вид на огромное голубое небо и Москва-Сити, который тогда ещё строился, и на вершине одного из небоскрёбов виднелись почти игрушечные строительные краны. На завтраке нас ждал шикарный шведский стол, где были бутерброды с красной икрой.

Мы гуляли на Патриарших прудах, в том самом месте, где происходил легендарный разговор Воланда с Берлиозом и поэтом Иваном Бездомным. Один раз в каком-то случайном магазинчике, в который мы зашли совсем за другим, я увидел мягкую игрушку — огромного чёрного кота, который точь-в-точь походил на кота Бегемота из «Мастера и Маргариты». И я вбил себе в голову идею, что нужно обязательно купить этого кота и привезти в качестве подарка бабушке (у неё как раз в июле был день рождения, и я представлял, как она обрадуется и будет удивлена). Мне как-то удалось уговорить маму. «Как мы его повезём?» — спрашивала она. Как-то всё же довезли. В любом случае, это было намного легче, чем везти живого кота.

Мы гуляли на ВДНХ, заходили в ГУМ. У нас была цель купить мне новые кроссовки, так как старые уже держались на честном слове. Мне приглянулись необычные белые кроссовки за 20 тысяч. Мама сначала протестовала. Я не то чтобы сильно настаивал. Но если мне не нравилось ничего другого из того, что я видел, я так честно и говорил. В конце концов мы всё же купили эти кроссовки. Я чувствовал себя немного виноватым, но в то же время чувствовал благодарность и некоторую радость.

Мы заглянули в «Глобус Гурмэ», самый дорогой супермаркет Москвы, правда, практически ничего здесь не брали. Я увидел квадратный арбуз из Японии за 38 тысяч рублей и не смог удержаться, чтобы не сфотографировать его для истории.

В целом, не считая разных мелких недопониманий (один раз мы снова заспорили о политике и чуть не рассорились), мы прекрасно провели время в Москве. В конце июля мы прилетели обратно. Бабушка была приятно поражена подарком. Её день рождения пришёлся как раз на наше отсутствие, и она не ожидала такого сюрприза. Правда, она не читала «Мастера и Маргариту», и не смогла в полной мере оценить сходство кота с булгаковским Бегемотом. Я тоже на тот момент ещё не читал роман, но в детстве неоднократно смотрел фильм Бортко. Это был один из моих любимых фильмов, наряду с такими шедеврами, как «Титаник», «Кинг-Конг» и сериал «Острог: дело Фёдора Сеченова». Бабушка фильм наверняка видела, но для неё он не имел такого значения, как для меня, поэтому вряд ли ей в голову сразу пришла соответствующая ассоциация. А жаль, кот был прямо вылитая копия киношного Бегемота. Впрочем, как бы там ни было, это не помешало бабушке сполна оценить наш подарок.

Летом я иногда делал что-то с папой по двору или выполнял какие-то его поручения. Например, менял солому в курятнике. Сначала нужно было погрузить старое сено, слипшееся от помёта, в тачку. Я загребал сено широкой пластмассовой лопатой. Так как оно было слежавшимся и слипшимся, то отковыривалось неохотно. Дальше нужно было умудриться вынести лопату наружу и не рассыпать, так как выход был узким, сделать это было возможно, но требовались внимательность и доля грации. Иногда я придерживал горку сверху рукой (естественно, в перчатке). Нагрузив полную тачку, я отвозил её в огород и вываливал под деревья — яблони и сливы, растущие неподалёку от Чариного вольера, в качестве удобрения. Так повторялось несколько раз. Когда сено заканчивалось, я подметал остатки метлой. Пол был железный, и как ни шоркай метлой, кое-где всё равно оставались засохшие куски помёта. Запах в курятнике стоял совершенно особенный, ни с чем не сравнимый. Пройдясь метлой, я наконец высыпал новое сено, которое на короткое время перебивало старый, мерзкий запах, немного прыгал на нём, после чего поднимал перегородку и запускал курей, которые всё это время были заперты в уличной части курятника. Напоследок оставалось лишь помыть окно. Оно было одно, маленькое, но всегда неизбежно запачкано помётом, пылью, разводами от дождя и паутиной. Бывало ещё, что всё это действо совершалось в жуткую жару, и везде совали свой нос любопытные комары.

…Ах да, как я мог забыть упомянуть, что в июле вышла наша первая совместная книга с Поплавским! Во Владивосток бы она добралась не раньше конца августа — начала сентября, но я успел урвать её ещё в Москве. Мы с мамой специально два раза ходили в книжный. Я сказал, что ищу определённую книгу, которая должна вот-вот выйти, хотя и не сказал, что это за книга, и что она для меня значит. В первый раз, когда мы приходили, её ещё не было на прилавках, и только в последний день перед нашим отъездом она появилась. Свежая, только что из типографии, пахнущая типографской краской, с хрустящим переплётом. Казалось невероятным видеть рождённый тобой текст, напечатанный на страницах книги, которая продаётся в «Библио-Глобусе». Конечно, уже потом, дома, я буду старательно сравнивать итоговый результат с черновиком, анализировать, делать пометки на полях карандашом, но всё это потом, потом…

Обложка, правда, оставляла желать лучшего. Не то чтобы безобразно, но и не предел мечтаний. Ни рыба ни мясо. У меня было опасение, что такая «одёжка» может отпугнуть думающего читателя, но здесь я не мог ни на что повлиять. Я даже не контактировал с художником напрямую. Поплавский контактировал, но, думаю, от него тоже мало что зависело. Дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, и дай мне спокойствие принять то, что я не могу изменить.