37

— Извините! — говорит нам незнакомец в бесцветном плаще, когда мы проходим мимо его стола. — Присядьте ко мне на минутку.

— Ну чего тебе? Ты кто?

— Меня зовут Чудовище, — он вежливо и неотвратимо таранит меня зрением и вежливо, неотвратимо улыбается.

Ощущаю молчаливую истерику Зеты. И сам быстро теряю цвет.

— П-почему вас зовут… Чудовищем? — спрашиваю я, прекрасно сознавая некорректность вопроса.

— Потому что это никому не приходится объяснять.

Сидим друг напротив друга. Сжимаю в кулаке кольцо, шляпы не снимаю. Зета за моей спиной. Не подает никаких признаков жизни. Всё вокруг коченеет. Время становится вязким, почти непроходимым. Скоро я понимаю, что не нуждаюсь в дыхании. И в движениях не нуждаюсь никаких.

— Оно улыбается вам улыбкою вежливой и неотвратимой, — говорит мне Чудовище. — Вы чувствуете покалывание в груди. Вспоминаете погибшую дочь. Слезы текут по вашим жилам. Вы привидение. Нет вас.

Чудовище становится ближе. Что-то поскуливает под столом. Что-то скребётся по спине, точно я дверь в комнату, где в кровати дрожжевою грудью дышит девственница.

— Потерялись вы. Ищете себя, и в себе — погибшую любовь. Вам целое будущее метаться без решения. Не в том счастье. Вы должны научиться слушать.

Я слышу, в толще времени, которое сжалось из вечности в нынешность, где всё стоит на месте, потому что единомоментно двигается по кругу, слышу вполне реальное пение петуха.

— Он поет, пока вы живете. Но вы насекомые. Вы не знаете его голоса — он слишком велик и грозен. Лишь душа, входящая за край временной петли, способна принять его целиком. Красный петух поет жизнь вселенной. Он и есть жизнь. Пока еще...

Чудовище становится настолько близким, что я вижу лишь два луноцветных глаза. Теперь всё смолкает. Ощущаю внутри себя как будто внезапно наступившую смертность.

— Ты ищешь забвения. Чудовище даст его тебе. Петух допевает последнюю ноту. В целом муравейнике лишь у тебя есть мгновение подумать. Думай, насекомое.