Глава 20

Всю оставшуюся ночь я копал яму, а на рассвете кое-как натаскал камней на холмик. На душе было черно, как в пустом мусорном баке, и сгусток боли, сидевший в этой черноте, заглушал резь в кровоточащих лапах и обломанных об неподатливый грунт когтях. Обессилев, я свалился рядом с могилой, только молотки и колокола били ещё громче, и тут… Знаете что?!!! Вдруг в моей бедной голове, где-то внутри, там, откуда смотрят глаза, что-то сплющилось и взорвалось, и боль прокатилась разрушающей волной по всему телу, жадно соединившись с тем чёрным сгустком боли в душе. И от этого взрыва и набата в голове, от потери друга, от голода и усталости, от всего, что навалилось на меня за последнее время, я вдруг всё вспомнил! Всё, до мельчайших подробностей! Что никакая я не собака, что где-то в далёком краю есть мой дом, в котором живёт моя жена, и что мне нужно туда пробираться. Цветные картинки замелькали у меня перед глазами и словно тысячи белок начали бешено крутить колёса в моей голове.

Странно, но почему-то сразу, ещё раньше, чем о доме и жене, я вспомнил, кто такой Сократ, и неожиданно из тёмных закоулков памяти всплыло одно, на мой взгляд, очень спорное его изречение, с которым я никогда не мог согласиться, считая его пустым, надуманным, да и попросту глупым: «Странно ли, что тебе нет никакой пользы от странствий, если ты повсюду таскаешь самого себя?» Он сказал это две с половиной тысячи лет назад и я, движимый чьей-то причудливой, злой прихотью, оказавшись в бескрайней тайге, на неприветливом пустыре между краешком леса и безымянным посёлком где-то посередине Евразии, вдруг с ужасом понял, что Сократ сказал это обо мне, а самое печальное состояло том, что мне нужно было стать собакой, чтобы наконец-то понять смысл этой мудрости.

— Прощай, Пистолет, — сказал я тогда, но не смотрел больше на могилу, я знал теперь, что смотреть нужно в небо, — прощай, и если когда-нибудь узнаешь меня — дай знать. Намекни, хотя бы, кем бы ты ни был. И я намекну, если тебя узнаю. Помни об этом, друг Пистолет...