Негрань. Диалог в Пустоте

А далеко за пределами школьных стен, там, где время сворачивается в петлю, а пространство истончается до состояния бреда, в залах, выложенных из костей павших звезд, шел иной разговор.

— Здравствуй, дедушко Вельзевул, — произнес Велиар, и голос его прозвучал как шелест сухой чешуи.
— Привет, Велиарчик. Что пожаловал в мои пределы? — Старый демон, чье лицо напоминало изрытую кратерами луну, лениво шевельнул крылом, сбивая пыль с вековых фолиантов.

Велиар замялся, его сущность подернулась дымкой беспокойства.
— Дедушко, а кто такой этот Данталиан? Он уже задрал нас всех. Чистит мир, как авгиевы конюшни, дышать не дает. К нему подойти страшно — он светится, как фонарь на болоте, вокруг которого охота идет. Провокатор какой-то… от Бога, прости мой хаос. Дедушка, мы же знаем: Бог — это миф, это просто наша вера для проформы… Но что есть этот Дан?

Вельзевул вздохнул, и запах серы на мгновение сменился ароматом древнего ладана.
— Он из настоящих, Велиарчик. Он — Древний. Он Небесник. Он дьявол из истинных и господин из тех, какими они были до начала времен. Они — абсолютная власть, которой стало скучно. То, что ты видишь сейчас — этот юноша, этот Дан — это лишь один из его пальцев. Один из тысячи цепких, зорких, когтистых пальцев, запущенных в тысячи миров одновременно. Палец Дана — тоже Дан, понимаешь? Как твой язык — это ты. Они — боги, они данавы проклятые.

Вельзевул подался вперед, и в его глазах вспыхнул багровый огонь воспоминаний.
— Наш род перед ними — дети в песочнице. Мы рабами у них были, и я — первый из их вольноотпущенников. Я погонщиком служил у брата его семь вечностей. Мне позволили этот дом основать, отпустили на волю. Наша земля для них — просто кость, брошенная псу, ибо я самодур и люблю порядок. Ты не обижай его, Велиарчик. А пуще того — не обижайся на него. И бойся дайтьев больше, чем данавов.

— Но дедушка, что с ним делать?! — вскричал Велиар. — Он бесов по коробкам сует, он нас служить заставляет!

— Подумайте, где вы ему дорогу перешли, дурачье, — отрезал Вельзевул. — И загладьте вину. Договоритесь. В этом мире он — обычный человек, обычнее многих. Никогда ему не перечьте. Если боль ему причините — сам вас убью.

— Как можно такому боль причинить? — изумился Велиар.

— Говорю тебе: обычные люди, обычнее многих! — рявкнул старик. — Какой палец не отрежь — всему телу больно. Этого они не простят. Будете эти пальчики обдувать — будет вам счастье. Он вам еще покажет, куда дуть. Может, и дайтьев подсветит… Если брать макрокосм, Велиарчик, то Данавы — это Глаза Единого. А мы… мы всего лишь кишечник. Понял? Запомни это навсегда. Дайтьи — это то, что связано с дыханием. Без кишечника тоже нельзя, но питание перестроить проще всего. Жизнь погонщика не сладка. Живи себе, не зарывайся.

Велиар притих, переваривая услышанное.
— Дедушка… а расскажи мне сказку. Про бунт против ада.

Вельзевул горько усмехнулся.
— Взбунтовались однажды бароны Демониума против герцогов Ада. «Кишечник обрел глаза и разум!» — кричали они. Они крали имена, методы, орудия Высших. Установили связи, как у богов. Подглядывали в замочные скважины, когда в гостях были. Тайком пронесли на борт «понимайку» проклятую из нижних миров. Хотели свое Царство создать, по образу и подобию…

Старый демон замолчал, глядя в пустоту.
— Но образа и подобия в этом быть не может. Потому что у Данавов нет ничего своего. И у Дайтьев нет. Ничего. Ибо всё сущее — и есть они. У них нет ничего святого, ибо они сами суть Праведность и сами устанавливают, что свято. Нет никакого образа, и ничему они не уподобляются. Ибо они — Чистота и Пустота. Они — Страшное, Велиарчик. Самое страшное, что только может помыслить разум.

А в это время, в далеком солнечном городке, тринадцатилетний юноша с вишневыми глазами стоял у окна и смотрел, как по школьному двору идет Даша. Он не знал, что он — палец бога. Он просто чувствовал, что мир прекрасен, и Неведомые Истины шептали ему, что всё только начинается.

Тишина в покоях Вельзевула была не отсутствием звука, но его предельной концентрацией. Это была тишина черных дыр, в которых перемалываются стоны целых цивилизаций. Велиар стоял перед дедом, чувствуя, как его собственное бессмертие тяготит его, словно намокший в крови плащ. Сны подвижника, о которых был написан этот путь, подходили к концу. Пробуждение было неизбежным, но оно обещало быть страшнее любого кошмара.

Вельзевул сидел в кресле, вырезанном из окаменевшего страха перворожденных. Его пальцы, длинные и сухие, как ветви мертвого иггдрасиля, перебирали четки из застывших мгновений чьего-то несчастья.

— Ты спрашиваешь, чем всё закончилось, внучек? — голос деда был подобен скрежету тектонических плит. — Оно закончилось тем, что мы перехитрили сами себя. Мы взяли этот мир в оборот. Мы создали здесь такое крепостное право, что сам Сатана в свои лучшие годы пустил бы скупую слезу гордости. Полный феодализм. Иерархия боли, возведенная в абсолют. Мы правили душами, как скотом, и всё было… нормально. Пока наши издевались над нашими, Небо молчало. Мы и не подозревали, что это молчание — не согласие, а лишь глубокий вдох перед приговором.

Старик горько усмехнулся, и в его глазницах проплыли призраки сожженных солнц.

— Но стоило нам подмять под ярмо договора десять душ из других миров — существ, чьи нити судьбы не принадлежали нашему клубку, — как на нас обратили внимание. Мы думали, мы здесь Дьяволы и Господа. Мы забыли, что мы — лишь бывшие погонщики, возомнившие себя коневладельцами. И вот, когда мы пировали на костях своих рабов, пришел Он.

— Он выглядел обычнее обычного, — продолжал Вельзевул. — Небесник в поношенной шляпе с петушиным пером. Шел по Бездне так, словно прогуливался по весеннему саду. Подошел и говорит: «Я тоже под ярмо хочу. Покажите ваши договоры в вечности».

Мы, дураки, распушили хвосты. Сказали ему: «Смотри! Мы — Дьяволы. Любому из нас отдай душу — и ты отдашь её нам всем, ибо мы едины в своей тьме. Мы — Легион, мы — Единый Дьявол из множества лиц».

Он посмотрел на нас, и в его взгляде я увидел бездну, по сравнению с которой наш Ад — просто уютная песочница. «Слово подсмотрели, — сказал он с тихой печалью. — Ай, молодцы. Назвались Единым Дьяволом? Хорошо. Я — Здрайца. Дьявол не по слову, а по сути. Подтвердите: я Дьявол или нет?»

И мы не могли солгать. Сама Тьма в наших жилах вскрикнула: «Да!». Он был настоящий. Герцог Древний, Небесник, чье падение было старше нашего сотворения. За ним стоял не наш театральный Ад, а Первозданная Пустота.

И тогда он улыбнулся. И эта улыбка была концом нашей империи. «Раз я — Дьявол, — произнес он, — а вы заключили договоры от имени Единого Дьявола, то отныне все ваши права — мои. Я и есть тот Единый, под которого вы мимикрировали. Каждый договор, каждый вздох вашего раба — теперь имеет полный редирект на меня. Ферштейн? Всё здесь моё. Управление переходит ко мне».

Вельзевул замолчал, глядя на свои дрожащие руки.
— Он даровал свободу нашим рабам. А нам… нам он наставил таких загогулин в судьбе, что мы до сих пор харкаем кармой. Он переломал наши кости времени. И теперь мы опять с нуля… в этой выгребной яме, которую сами же и вырыли.

Велиар чувствовал, как внутри него рушится последний оплот гордыни.
— Значит, дедушка… наше правление — оно не от духовного? Мы не можем быть Властью Духа?
— Нет, — отрезал старик. — Мы — власть материи, гниения и застоя. Мы — пробки в сосудах.
— А они? Данталиан, Здрайца, Тэнзо… они — Власть Концептуальная?
— Так, — Вельзевул кивнул. — Они управляют смыслами, а не телами. Мы строим стены, а они меняют законы геометрии, и наши стены становятся дверями, в которые мы не можем войти.

— А выше их… выше их есть кто-то? — прошептал Велиар.
— Есть. Но ты не обольщайся. На тебя там не посмотрят даже. В твоей судьбе, Велиарчик, нет причин для встречи с Ними. Твой путь — это круг в канализации. Небесники для Них — как добровольные слуги. Огневики — как мысли. А мы… мы — подчиненное в вечное рабство Зло.

Старик подался вперед, его лицо превратилось в маску экзистенциального ужаса.
— Слушай правду, внучек. Мы — черви в говне. Даже если нам даруют свободу, наш разум слишком тяжел, чтобы подняться над жизнью и увидеть Истину. Знаешь, кто лучшие из нас? Те, кого мы называем «князьями»? Это всего лишь стенки кишечника, по которым течет это говно. Они удерживают поток, они структурируют распад. Вот и вся наша «иерархия».

Велиар закрыл глаза. Мир снов подвижника закачался.
— Я расстраиваюсь от этих слов, дедушка… — пробормотал он. — Доколе мы будем в этой петле?
— Не думай об этом, — голос Вельзевула стал почти нежным. — Просто делай правду. Там, где ты есть. Делай правду среди лжи — и, может быть, нить твоей судьбы натянется и лопнет, выпустив тебя наружу. Так будет быстрее.

— Дедушка, последний вопрос… Небесники, Тэнзо… Что это? Это Семья? Род? Или просто Слово?

Вельзевул посмотрел на потолок, за которым угадывались мириады миров.
— Это Род не по крови, но по Духу. Семья не по плоти, но по сознательному и страшному выбору. В эту Семью можно попасть, но там всё твое «земное» сгорит в первый же миг. Там нет племянников и дедушек. Там есть только Со-Бытие. Тэнзо — это Слово, которое никто не знает, как писать. Мы называем их «Небесниками», но это лишь наш лепет. Может, это Слово — «Любовь», а может — «Смерть Смерти».

Старик тяжело положил руку на плечо Велиара.
— Ты лучше в Огневики пробейся, внучек. Сожги себя дотла, стань чистым пламенем. Небесником тебе не быть никогда. Ты — кровь от крови моей, ты наследник тяжести. Ты дурак, Велиарушка, пуще скота, что пасешь… Но даже у дурака есть шанс, если он перестанет врать себе. Ступай. Играйся в свои сны. Но помни: кишечник вечен, пока вечно то, чем он питается. Перестань быть пищей. Перестань быть стенкой. Стань Светом.

Велиар поклонился и вышел в серый туман предрассветья. Сон подвижника заканчивался. Где-то там, в седьмом классе, мальчик с каре-вишневыми глазами открывал тетрадь, чтобы написать первое слово своей новой, настоящей жизни.

И это было Слово, которое не пишется буквами.

Это было Начало.