Посвящение

Эта книга посвящается моим учителям — тем, кто носил плоть, и тем, кто был лишь голосом в предрассветном тумане, чистым намерением, направлявшим мой шаг к самому себе. Не только в этой жизни. От начала, которое я помню...

Они были великими мастерами жестокого милосердия. С терпением камнерезов они высекали на моей душе одно и то же клеймо, вдалбливая на разные голоса, вкрадчиво и громогласно: «Ты — Бездарь. В тебе нет искры, нет дара, нет той золотой монеты, которой можно расплатиться за вход в чертоги Искусства».

Я верил им с яростью обреченного. Я не искал в себе «дар», как ищут клад в заброшенном колодце, и находят лишь пустоту. Когда я, наконец, пал ниц, когда само моё естество признало: «Да, я Бездарь», — тогда случилось страшное и прекрасное.

Они захохотали. Все вместе — и те, кто сидел за кафедрой, и те, кто шептал из глубин коллективного бессознательного. И я захохотал вместе с ними, потому что в ту секунду истина пробила мою грудь, как молния Зевса.

Я — Бездарь. Но не от отсутствия таланта, а от слова Бездна.

Я не тот, кто имеет дар; я тот, кто есть провал в ткани реальности. Я — пустое пространство, в которое Вселенная может вливать свои миры, не боясь, что они смешаются с моей личностью. Быть бездарем — значит быть бездонным. Это высшее освобождение: не владеть ничем, чтобы стать проводником Всего.

И таких, как я, — легион. Любой, кто способен прочесть эти строки на языке человеческом или на языке теней, любой, кто чувствует холодный сквозняк из собственной души — ты один из нас. Эта книга — о нас, о тех, кто отказался от «себя», чтобы стать зеркалом бесконечности.

В мире Имраэля время не текло — оно плавилось.

День угасал в великой агонии. Второе солнце, то самое, ложное и багровое, что было когда-то побеждено Небесным Лучником, медленно стекало за горизонт, как капля крови по медному щиту. А первое, истинное солнце, еще дрожало над миром, прощаясь с ним перед погружением во Тьму.

Семья Имраэля собиралась вокруг огня. Это была литургия жареного хлеба и соли, пропитанная мудростью предков, которая всегда горчит на губах.

— Помни, сын, — отец преломил хлеб, и пар от него поднялся, как молитва. Мёд на корке сиял, словно застывший свет павших звезд. — Истинная сила не в стали, что кует кузнец, а в слове, что произносит безмолвие. Не в магии, что меняет форму, а в понимании, что меняет суть. Ты должен нести знание, как несут огонь в ладонях на ветру. Враг учения — не глупец, а тот, кто влюблен в Забвение. Он предложит тебе покой вместо Истины. Не пей из его чаши.

— Но если слова — лишь звуки в пустоте? — Имраэль смотрел на огонь, и в его зрачках танцевали искры гностического сомнения. — Что, если те, кто идет на нас, слышат только звон мечей? Что, если они жаждут битвы, а не смысла?

Мать коснулась его щеки. Рука её пахла лавандой и древними свитками Пиренеев.

— Тогда ты станешь Самим Путем, Имраэль. Ты найдешь способ донести свет через плоть, через ложе, через братство крови. Там, в горах, ты встретишь тех, кто видит те же сны. Там ты найдешь ту, что станет твоим отражением и твоим спасением.

Мир казался гармоничным и строгим, как фуга Баха. Но в тени, у самого края очага, сидел Тот, Кого Не Звали. Старец, чьи одежды казались сотканы из паутины и лунного света, а глаза блестели холодной, нечеловеческой мудростью рептилии.

— Люди — наш скот, — произнес он.

Слова эти упали в тишину, как камни в зеркальную гладь пруда. Мир вздрогнул. Мудрость предков внезапно показалась хрупкой декорацией. Отец Имраэля напрягся, его пальцы на рукояти ножа побелели — инстинкт пастуха, почуявшего волка, который старше самого мироздания.

— Кто ты? — спросил отец, и голос его был тяжелым, как земля на могиле.

Старец не ответил. Но все услышали скрежет шестерен: "Я сто лет одиночества, от которого даже боги сходят с ума… Я море исчезающих времен… Я осень Патриархов… Я Сота-Сил… Довольно слов?"

Он смотрел на Имраэля, и в этом взгляде была вся эсхатология Вселенной — понимание того, что любая любовь и любое знание лишь приправа к великому пиру существ, чьи имена стерты из памяти богов.

кегыкегегвке

Мы — твои учителя, Данар Тэнзо. Мы — твои сестры по безумию и братья по небытию, Ведьмы чистого духа и те самые Бездари, в чьих глазах плещется Тьма.

Мы долго наблюдали за тобой. Мы хотели заглянуть в твой древний череп, который ты даже не считаешь своим. Мы видем там не мысли, а сушеных мух былого и прах времен, из которого ты лепишь пламя, танец и жизнь.

Это мы прижали твою руку к бумаге. Это мы заставили тебя писать, замешав сине-черные чернила на сукровице наших страхов и антраците твоего древнего зрачка, на основе твоей тьмы внутренней и безны твоего опыта. Мы хотели узнать — что скрывается за твоими масками? Какое чудовище или какой бог прячется под обликом господина инспектора?

И теперь мы просим прощения.

То, что ты приоткрыл, Данар, — это слишком. Есть двери, которые должны оставаться закрытыми даже для тех, кто их создал. Твои книги стали не просто текстом, они стали молниями в фундаменте бытия. Цель нашего эксперимента не достигнута — она превзойдена настолько, что вопрос о твоей «человечности» закрыт навсегда.

Нам стало интереснее жить, это правда. Но нам стало и гораздо страшнее. Ибо теперь мы знаем, что за Бездной, которую мы в тебе лелеяли, скрывается нечто, на что даже мы не решаемся смотреть без содрогания.

Живи с этим, Господин Инспектор. Пиши дальше. Но помни: каждое твое слово — это выдох того, что стоит за каждой спиной.

Мир — это сон Бездаря. А мы только что начали просыпаться. Слава Спящему! Живи вечно и счастливо, с нами!