-5-

…Белые лампы зажглись одна за другой, вырывая из темноты аудиторию, амфитеатром уходящую вверх. Я стояла у кафедры и, сощурившись, наблюдала, как ряды парт заполняются студентами. Аудитория казалась мне огромной, бесконечной, и свет — слишком ярким, и студенты — чересчур шумными. Они шелестели тетрадками и скрипели стульями, и я была среди них — как дерево посреди степи. И трава вокруг меня качалась и клонилась к земле, и хихикала бы, если бы только правила не запрещали траве хихикать.

— Первый курс, до звонка осталась одна минута, — сказала куратор, замершая рядом со мной. Синий строгий костюм сидел на ней, как влитой. Я невольно застеснялась своей потёртой футболки и старых джинсов, хранивших пыльный запах моей коллекционной.

Студенты притихли, глядя на нас. Сотни глаз, расширенных от любопытства. Я неловко покачнулась, и пришлось упереться локтём о кафедру. Куратор успокаивающе положила руку мне на плечо.

— Первый курс, энтомологию отменили из-за отсутствия специалистов. Но теперь, когда мы воссоединились с главным корпусом, у нас появилась уникальная возможность перенять опыт настоящих учёных-практиков. Поэтому позвольте представить вашего нового преподавателя энтомологии. Советую вам не упустить такой шанс получить знания из первых рук, без посредников, так сказать.

Она кивнула студентам, потом — мне, и улыбнулась:

— До звонка осталось десять секунд. Я удаляюсь, чтобы не мешать вам.

Дверь хлопнула, и грянул звонок.

— А вы правда практикующий учёный? Настоящий? А вы сами насекомых ловили когда-нибудь? А в библиотеке мёртвых авторов были? Там любую книгу прочитать можно, или только ту, которая в двойном экземпляре?

Студенты привставали со стульев, тянули руки и выкрикивали, не дожидаясь моей реакции. Потом они замолчали — все разом, как будто аудиторию накрыли невидимым куполом. Мои глаза уже привыкли к яркому свету. Я обернулась: за моей спиной была огромная доска.

Я подобрала из желобка кусочек жёлтого мела, покатала его в пальцах, отряхивая лишние крошки. Внутри стало тепло и радостно. И я сказала:

— Давным-давно, в далёком-далёком кембрии жил-был червеобразный предок насекомых…

— Кофе хочешь? — Ректор сел на ковёр рядом со мной. Его колени коснулись моих коленей. Он протянул мне чашку, держа её обеими руками, я приняла — точно также, обхватив ладонями. Ярко горел камин. Его тепла вполне хватило, чтобы обогреть мои голые плечи и разморозить кончики пальцев.

— Как себя чувствует молодой преподаватель? Тебя студенты не обижают? — Он ущипнул меня за футболку с ухмыляющимся чудовищем.

— С чего бы? Им очень понравились мои истории о том, как я провалилась в трясину на минус втором этаже, когда ловила особо редкий экземпляр. Пришлось рассказывать на бис второму курсу. Представляете, спрашивают меня, возьму ли я их в экспедицию в конце семестра. Вычитали где-то, что раньше это практиковалась. Я ответила, что возьму, если только они смогут перечислить мне все отряды насекомых на латыни.

Он улыбался и кивал, когда я, захлёбываясь рассказом, заметила вдруг, что наши колени больше не соприкасаются.

— Вижу, тебе понравилось.

Я влила в себя горячий кофе и покатала полупустую чашку в ладонях.

— А можно мне…

— Туман, разреши, я перебью. Не нужно тебе к ним привязываться.

— …провести занятия ещё и завтра, — договорила я и только потом осознала, почему тускнеет улыбка на его лице и тухнет огонь в камине. — В чём дело? Что такого страшного, если я приду ещё на парочку лекций?

Ректор, не поднимая голову, нервно дёрнул верхнюю пуговицу на рубашке. Так что я испугалась — оторвёт.

— Завтра ты должна принять новую должность. Таков наш с тобой план, помнишь? На оформление бумаг и так уйдёт слишком много времени. Я поставил на уши всю канцелярию, они не будут спать ночью, чтобы успеть перевести тебя на должности заведующего. А ты собираешься идти на лекцию? Я бы не хотел тянуть время.

Кофе моментально сделался отвратительно горьким. Обожжённые губы ныли. От его тона мне захотелось плакать и оправдываться. Но я проглотила стыд и сказала совершенно нормальным тоном:

— Я ведь не отказываюсь. Я сделаю всё, что нужно. Я прошу только несколько часов, ведь не так важно, где я их проведу, в коллекции, у вас в кабинете, или в аудитории со студентами. Просто мне так жаль, что студенты останутся без преподавателя. Они такие способные. Вполне возможно, кто-нибудь из них придёт к нам на кафедру, чтобы заняться наукой. Они будут ждать меня завтра, а я что? Возьму и не явлюсь?

— Туман! — Он схватил меня за плечи и так тряхнул, что на белый ковёр выплеснулись остатки кофе. Уродливое коричневое пятно. — Ты слышишь меня? У нас был план ритуала — по одному дню на каждую должность. День преподавателя закончился. Какая мне разница, что там почувствуют бедные маленькие студенты? Пусть читают учебник и идут на какую угодно кафедру.

Я замолчала. Что бы я ни сказала, всё пойдёт мимо его ушей. Ведь мы и правда договаривались — один день. Если то, что произошло между нами, можно было назвать договором. Я могла только покориться. Ну или сделать вид, что покорилась.

— Один день, — повторил Ректор, но уже мягче, и его пальцы больше не протыкали меня насквозь. — Завтра у тебя будет много других дел. Ты понимаешь?

— Да, я понимаю. Вы правы. Извините. Просто эмоции взяли надо мной верх. Больше такого не повторится.

Я смотрела на пятно — не решалась поднять глаза на Ректора, но ощутила, как он поднимается и как идёт из угла в угол, опустив голову, и кривит губы в нервной улыбке.

Он пересёк кабинет четыре раза, прежде чем окончательно успокоился. Я пила вторую чашку кофе, чтобы хоть чем-то занять руки, и судорожно соображала, чем так разозлила его. Испугался ли он, что потеряет надо мной контроль, или его выводили из себя именно студенты? Или было ещё что, о чём я не могла догадываться? Неужели я всё-таки нащупала ниточку, которая приведёт меня к чудовищу?

— Это ты меня извини. Сам не знаю, что на меня нашло. Конечно, ты всё сделаешь правильно. Я тебе верю.

Он снова опустился рядом. Вынул кружку из моих пальцев и отставил в сторону. Больше всего я боялась поднять голову. Тогда, в бликах каминного огня Ректор прочитал бы мои мысли, как открытую книгу. Он тяжело вздохнул, коснулся моих напряжённых плеч.

— Туман, что такое? Ты испугалась? Сжалась в комок, выпустила иголки, как ёж, и глазами на меня сверкаешь. Ей-богу смешно, из-за каких-то студентов… Посмотри на меня.

Я всё-таки подняла глаза, хотя и боялась, что в моих глазах он запросто прочитает всё то, что беснуется у меня в голове.

Ректор снял очки и осторожно положил их на край стола. У моих ног замерли два оранжевых блика. Без очков его лицо показалось мне открытым, почти беззащитным. Он больше не улыбался.

— Я больше ничего не сделаю, пока ты не попросишь, — сказал он. – Вообще ничего. Ты поняла меня?

Я кивнула. Он отстранился.

— Хорошо.

Между нами вдруг оказалось слишком много пространства. Только сейчас он вынимал кружку из моих рук, тряс за плечи и кричал так, что у меня закладывало уши. И вдруг – полметра белого ковра, чашка с остывающим кофе между нами. Он ждал, что я скажу.

Я посмотрела на его пальцы, опущенные на колени. На верхнюю пуговицу белой рубашки. На полоску кожи у воротника. Я исподлобья наблюдала за тем, какой он красивый. Это злило больше всего. А ещё то, что мне как будто было не за что злиться. Пусть бы он хватал меня за плечи и тряс, пусть бы ударил, чтобы я сказала внутреннему голосу: всё, чудовище.

Всё, можно убить.

Я сцепила руки на груди. Я ничего ему не скажу. Он обещал. Я подберу одеяло, отвернусь к камину и подожду, пока он уйдёт. Не может же он сидеть напротив меня целую вечность.

— А если я попрошу?

Ректор чуть заметно поднял брови.

— Туман, ты совершенно не умеешь вовремя останавливаться, — уголок его губ дрогнул.

— Неправда.

— Ты вчера пришла на поединок с энтомологическим сачком.

— У меня были булавки, — я хмыкнула, но смех застрял где-то в горле.

Я поняла, как жаром камина обжигает мне щёки, голые плечи и ладони. Или это был уже не жар от камина. Сердце колотилось где-то в горле, ещё минуту назад мне казалось, что самое страшное – это когда он подходит слишком близко.

— Идите сюда, — прошептала я.

Он не шевельнулся.

— Не расслышал.

Я зажмурилась. Меня затрясло. Темнота под веками расцвела алыми пятнами.

— Идите сюда.

— Посмотри на меня. Туман.

Я открыла глаза. Он всё ещё сидел напротив.

Хуже всего было то, что я больше не могла спрятаться. Ни за его власть, ни за долг, ни за то, что Ректор увёл маленькую слабую Туман силой. Ни за собственное: я просто не могу сопротивляться.

— Идите сюда, — повторила я. – Пожалуйста.

Только тогда он приблизился ко мне. Очень медленно. Сначала его колени коснулись моих коленей. Потом он тыльной стороной пальцев провёл по моей щеке, сверху вниз, потом по губам. Я задохнулась. Жар от огня снова бросился в лицо. Не было никаких поцелуев, он замер в одном вздохе от моей кожи и через секунду отстранился. Эта пустота показалась почти невыносимой.

— И всё?

Я сама потянулась к нему. Это оказалось легче, чем хоть что-то произнести вслух. Вцепилась пальцами в его рубашку, почувствовала, как он замер. У меня закружилась голова, так что я серьёзно испугалась потерять из виду пол и потолок. Верхняя пуговица его рубашки оказалась расстёгнута, потом вторая. И это я тоже делала сама.

Он поймал меня за руку.

— Туман.

Я рассмеялась. Ректор коснулся губами моего виска, потом щеки. Я запрокинула голову, и его дыхание прошлось по коже у ключицы. Я схватила его за плечи, чтобы не выпустить, если он снова решит уйти. Было тепло от близкого огня, и непривычно от того, что пушистый ворс ковра касается голой кожи. Я оказалась на ковре.

— Можно? – Он задержал пальцы у моего плеча.

Я не сразу поняла, о чём он спрашивает.

— Да.

Одну бретельку он стянул вниз с моего плеча медленно, почти невесомо. Вторую стащила я сама. Ректор наклонился к моей шее. Снова коснулся губами кожи у ключицы, потом чуть ниже. Поднял голову.

У меня скулы свело от злости.

— Не останавливайтесь!

— Туман. Нет.

Я вздрогнула.

— Что значит «нет»?

Он отстранился, поднял с пола брошенный плед и набросил на меня, прикрывая голые плечи. Я дёрнулась. И голос сорвался на высокие ноты.

— В чём дело? Мне не пять лет. И я сама попросила. Вы слышали меня, сама! Тогда почему?

Он снова был на расстоянии шага. Слишком много, чтобы ощутить его дыхание на своей шее.

— Потому что вчера я думал, что ты собираешься меня убить, — сказал он наконец. – Потом ты плакала на полу подвала. Потом спала на ковре, не дождавшись ужина. А десять минут назад я орал на тебя из-за студентов. Сейчас ты хочешь доказать мне, что хотя бы одно решение принадлежит тебе. Возможно, оно принадлежит. Но я не собираюсь его вот так принимать.

Он взял меня за руку и погладил большим пальцем сбитые костяшки пальцев. И от этого прикосновения меня больше не накрывал огненный жар.

— Я хочу знать, что ты просишь меня, не потому что боишься. Не потому, что тебе некуда бежать. Не потому, что тебе кажется, что обратной дороги нет. Не потому, что я оказался сильнее, настойчивее и подобрал нужные слова. Не потому, что ты считаешь, что стоишь на краю пропасти. Вот тогда это будет честно.

Я высвободила руку. Вот так, ни стыда, ни испуга. Буду ли я жалеть завтра утром, что сделала всё это? Возможно. Дважды. Я посчитала.

— У вас аргументы когда-нибудь заканчиваются? – Я натянула плед до подбородка и отвернулась к камину. И прошипела в клетчатую ткань: — Ненавижу.

— Знаю. – Ректор поправил плед на моём плече.

Удивительно, что я не потеряла сознание. Странно, что до сих пор ощущала, как щекочет кожу пушистый ворс ковра, слышала, как потрескивает огонь.

Ректор поднялся, застёгивая пуговицы – одну и вторую. Подобрал брошенные очки. Потом он бродил за моей спиной, напевая что-то себе под нос. Шуршали бумаги. Потом хлопнула дверь. Я судорожно вдохнула и ногтями впилась в собственные плечи. Злость рвалась наружу через стиснутые зубы. Я не знала, кого ненавижу больше: его, надменную тварь, изломавшую привычный ход вещей, или себя, потому что ещё немного, и я бы уже не смогла остановиться.

***

На третий день я нашла целые джинсы. Не новые – это было бы уже слишком – а просто без дырки на колене, с двумя исправными карманами и целой пуговицей. Они в стопке с другой одеждой лежали в шкафу, в комнате, которую мне выделили на одиннадцатом этаже общежития северного корпуса.

С волосами было сложнее. Пучок обычно держался на карандаше. Я проторчала перед зеркалом минут десять, прежде чем научилась использовать шпильки. Из зеркала на меня смотрела всё ещё я, только уже не такая потрёпанная жизнью.

После двух лекций я устроилась в читальном зале возле окна. Положила на колени папку с подборкой статей, которую собрала лично для меня функция библиотекарь, и уже минут двадцать пыталась понять, почему в трёх определительных таблицах исчез один и тот же признак.

Дверь читального зала приоткрылась. В дверях стоял Ректор и улыбался так самодовольно, как будто сегодня с утра лично изобрел энтомологию.

— Как поживает самый милый преподаватель нашего корпуса?

— Фаворитизм – это ужасно, — отозвалась я, не поднимая взгляда.

Он подошёл ближе, но замер в шаге от меня.

— Туман, что я вижу. Ты почти превратилась в цивилизованного человека.

— Ещё одно слово, и я пойду вытаскивать из мусорки старые джинсы. Здесь у вас всегда так дует?

Сквозняк всё норовил перевернуть журнальную страницу без моего разрешения. Я прихлопнула его рукой. Ректор подошёл и присел рядом на подоконник. Посмотрел на меня поверх очков.

— Всегда. Это полезно для внутренней безопасности.

Я убрала руки, и сквозняк тут же перевернул три страницы подряд.

— Что?

— Помнишь, ты спрашивала, откуда я знаю, как тебя искать? Камеры, охранники и система терминалов – всё это ерунда. Остатки былой роскоши.

— Вы хотите сказать, — я перебила его. – Сквозняки вам докладывают? И что, каждый из них?

Если бы он сказал, что при появлении его на минусовых этажах, пыль сама собой складывается в тексты донесений, я бы уже не удивилась. Мой висок окатило холодным дуновением с запахом земляной сырости.

— Докладывают – звучит как-то неприлично. Я предпочитаю говорить: предоставляют информацию. И нет, не каждый. Большинство из них несут полнейшую ерунду, вроде того, кто с кем целовался на чёрной лестнице. Один с третьего этажа вашего корпуса вечно растаскивает абсолютно глупые сплетни. Отдел ещё не решил, куда его пристроить.

— Какой ещё отдел? Вы издеваетесь?

Ректор деланно устало вздохнул. Он отступил от подоконника и протянул мне руку.

— Отдел внутренней безопасности. Пойдём. Раз уж я разрушил тебе картину мира, придётся строить новую.

Мы спустились на этаж ниже, потом свернули в боковой коридор, закрытый терминалом с красными огоньками. В самом его конце была дверь с неприметной табличкой «Отдел внутренней безопасности». Я бы прошла мимо такой и даже не заметила. Ректор открыл дверь передо мной.

— Прошу.

За дверью оказалась вовсе не тайная коморка с магическими принадлежностями. Там стояли столы, я насчитала восемь, на самом большом в центре лежала развернутая карта обоих корпусов, исчерченная цветными линиями. В стенах были десятки узких зарешёченных окошек, под каждым виднелась табличка с номером.

Были и сотрудники: кое-кто сидел в наушниках возле окошек, кто-то переходил по комнате, раскладывая фишки на картах, кто-то сосредоточенно заполнял журналы текстом.

Женщина в строгом костюме, стоящая у карты ближе всего к дверям, подняла голову.

— Добрый день, господин Ректор.

Он коротко кивнул.

— Работайте.

Я замерла на пороге, не решаясь двигаться дальше. Я прислушалась. Кроме совершенно человеческих звуков здесь было много такого, что я слышала только на минусовых этажах или в брошенных обрубках коридоров старого университета. Неразборчивое бормотание воды в трубах, далёкий шорох ветра, поскрипывание металлических конструкций в перекрытиях.

— Они все слушают сквозняки?

Ректор посмотрел на меня, как будто я предложила ему выйти на улицу и поваляться в грязи.

— Не просто слушают, Туман. Фильтруют информацию, проверяют её достоверность, систематизируют. Большая часть того, что болтают в университете, совершенно бесполезна.

— А вы? Тоже слушаете?

— Туман, у меня есть работа. Или я похож на человека, который двадцать часов в сутки будет торчать под вентиляционной решеткой? Нет, мне передают только то, что считается особо значимым. Процентов тридцать попадает в сводки. Остальное – в архив.

Понимание приходило не сразу, по частям, и с каждым новым смыслом мне делалось всё хуже. Та самая сотрудница, которая стояла ближе всего, оглянулась на меня и улыбнулась. Ректор перехватил её взгляд – улыбка мгновенно сползла с её лица.

— То есть, когда вы нашли меня на минус первом, вы не просто так гуляли по подвалам?

— Определённо, Туман. Я похож на человека, который просто так гуляет по подвалам?

— И коробки? И когда я пришла возвращать пропуск?

Он поправил очки.

— О, это было сообщение повышенной важности. Тебя заметили уже на лестнице между третьим и четвёртым этажами.

Внутри меня что-то больно сжалось. Примерно на два пальца пониже печени. Я шагнула внутрь комнаты. На одной из табличек под окошками я прочитала: «Главный корпус, восточное крыло».

Я обернулась на Ректора.

— А наша кафедра у вас тоже есть?

Он долго молча смотрел на меня. Потом кивнул женщине у соседнего стола.

— Двенадцатая кафедра главного корпуса.

Она не спросила, зачем. Не спросила, кто я такая. Просто встала и подала мне наушники.

— Текущий канал, – и повернула колёсико на пульте, — только он сегодня слабый. Ветер с запада.

— Нам хватит.

Мне пододвинули стул, но я осталась стоять. Ректор сел. Сначала я слышала только шуршание воздуха в старых вентиляционных шахтах. Потом из шороха начали проступать голоса.

— …кто опять взял мой клей?

Я замерла. Интонации Аши я узнала бы из тысяч. Что-то неразборчиво сказал Галка.

— Я вообще не брала! И потом, между прочим, на место поставила! – вскрикнула Зелёная.

Что-то с грохотом упало.

— Зелёная!

Я только потом заметила, что стою и улыбаюсь, как дурочка, и мой невидящий взгляд застрял в дальнем углу. Будто я стою за дверью кафедры, и дверь сейчас откроется, и я войду.

Тишину прорезал голос Шефа.

— Отчёты сдайте. Это не отчёт. Это позор, а не отчёт.

Аша засмеялась, а потом закашлялась. Дальше они говорили про реактивы. Про то, что сломался чайник. Аша заявляла, что он почти не бьётся током, если держать его одной рукой. Шеф сетовал, что в деканате опять начудили с расписанием. Галка искал степлер.

Я только потом призналась себе, чего ждала на самом деле. Но ничего. Ни единого раза. Ни «Туман», ни «её коробки опять по всей кафедре», ни «её стол», ни «эта сумасшедшая». Я стащила с головы наушники. Спрятала взгляд в пол, чтобы Ректор не увидел, как в уголках глаз собралась влага.

Он поднялся и замер рядом.

— Туман, уже достаточно.

И остался только ветер. Сотрудница подошла и забрала наушники из моих рук. Тишина. Тишина оказалась гораздо хуже всех этих голосов. Я поправила шпильку в пучке. Почему-то сейчас мне было критически важно, чтобы из него не выбилось ни одной непослушной пряди.

— Это хорошо, — сказала я, хотя никто не спрашивал. – Они просто живут. Я же не хотела, чтобы они там круглосуточно рыдали.

Я отвернулась. За соседним столом из наушников послышался громкий смех. Сотрудник принялся быстро писать в журнале.

— Если узнаете, кто у нас в крыле ворует красные ручки, сообщите Аше.

— Обязательно.

Я вышла, не оборачиваясь. Я слышала, как Ректор идёт за мной. В коридоре, у зеркальной панели лифта я замерла. В отражении стояла девушка в чистых джинсах, с убранными волосами. Я подумала: симпатичная, интересно, кто это. Потом подумала: а, ну да.

Совсем недавно она сидела на полу, в пыли, у аспирантской комнаты и ждала отчёта. Я смотрела на неё ещё секунду.

— Туман, — окликнул меня Ректор.

— Иду.

Потом приехал лифт.

***

Лекция была назначена на одиннадцать, в восемь за мной пришли двое. Женщина в шерстяной юбке в пол, в пиджаке с заплатками на локтях, сказала:

— Здравствуйте. Нам сообщили, что вы — новый заведующий нашей кафедрой. Я — инженер кафедры, а это — ваш секретарь. Мы проводим вас в кабинет и введём в курс дел.

Мы пошли: впереди инженер, за ней паровозиком — я и секретарь. Та была совсем молодой, вряд ли сильно превосходила по возрасту моих первокурсников, и в руках, как щит, несла папку с бумагами.

Я следила за временем — проходя под каждой аркой, поднимала глаза на настенные часы. Восемь ноль семь, восемь ноль десять. Восемь пятнадцать. Кафедра была вытянута в длину, как батон с надрезами поперёк, в обоих концах каждого надреза стоял стол преподавателя, а в конце батона — самый большой, самый новый стол.

Пока я шла, из-за столов поднимались преподаватели и вежливо склоняли головы в знак приветствия. Я кивала в ответ.

— Ваше рабочее место. — Инженер смахнула с моего стола невидимую пылинку.

Они стояли вокруг и чего-то ждали. Я не понимала, чего, потому просто обошла стол и опустилась в холодное чужое кресло. Оно было слишком просторным, с чересчур мягким и выпуклым сиденьем, так что я тут же скатилась с него, как с горки, к левому подлокотнику. Спинка торчала высоко над моей головой.

Я сделала всё верно — преподаватели тут же разошлись по своим рабочим местам, и рядом остались только прежние двое. Я посмотрела на девственно чистый стол и увидела в нём своё отражение. Инженер кивнула секретарю, и так почтительно опустила свою папку прямо передо мной.

— На сегодня у нас следующие дела: нужно заверить учебный план на следующий семестр, билеты к экзаменам, а также сделать отчёт по воспитательной работе, — с достоинством произнесла инженер.

Мне делалось хуже и хуже от каждого слова. Хотелось залезть под стол и крикнуть оттуда, что они меня с кем-то спутали, я никакая не заведующая кафедрой, а просто мимо пробегала.

Вместо этого я мужественно дёрнула завязку на папке. Секретарша опередила меня. Она подняла жёсткую обложку и раскрыла бумаги где-то посередине стопки.

— Здесь, прошу вас. — Инженер протянула мне изящную серебристую ручку и, заметив моё замешательство, подняла глаза. — Просто подпишите. Этот учебный план идентичен тому, который был в прошлом году. А тот — ровно такой же самый, как в позапрошлом. А тот, что в позапрошлом…

— Это понятно, — я замахала рукой, отчего ручка плюнула чернилами прямо на идеально чистый стол. — Но разве я не должна ознакомиться с ним?

Секретарша по правую руку от меня издала какой-то звук, похожий на чихание, согнулась и закрыла рот руками. Глаза её сделались огромными. Каменное лицо инженера дрогнуло — похоже на то, как трещина появляется на отштукатуренной стене.

— Вы… вы можете ознакомиться, конечно, никаких проблем. Только зачем? Вы подозреваете нас в чём-то? Мы уже сорок лет… никаких нареканий… все проверки прошли на отлично. И я даже не понимаю, чем мы могли заслужить такое недоверие с вашей стороны. Но если вы считаете нужным, то берите и…

Её руки, прижатые к груди, явно задрожали. С перепуга я подмахнула бумагу и хотела подписать ещё раз, чтобы уж наверняка, но секретарша вовремя выдернула документ у меня из-под носа. Наверное, испугалась, что от такого завкафедрой можно ожидать чего угодно. А так хоть учебный план спасён.

Дрожащей рукой она перевернула пачку листов.

— Теперь экзаменационные билеты.

Я расписалась не меньше сотни раз: сначала на каждом билете, потом — на копиях отчёта, заверяла какие-то выписки и подмахивала отзывы. Рука заныла с непривычки, и только тогда я оглянулась на часы: одиннадцать пятнадцать. Если сбежать прямо сейчас, я ещё успею к началу лекции.

Бумаги в папке секретаря вроде закончились. Я вопросительно взглянула на инженера.

— Какие ещё у меня обязанности?

— Неотложные дела на сегодня завершены. Если у кого-то из подчинённых будут к вам вопросы, они подойдут в течение дня, но если у вас есть другие дела…

Я поднялась.

— Действительно. Если меня будут спрашивать, я вскоре вернусь.

Уверена, что настоящие завкафедрой не носятся по лестницам, как сумасшедшие, едва не сшибая на ходу студентов. Со мной то и дело кто-то здоровался, я не успевала оборачиваться, чтобы ответить, но когда зазвучала птичья трель звонка, я толкнула дверь аудитории.

Они встали мне навстречу — единой волной поднимались ряд за рядом, парта за партой, в почти полной тишине, нарушаемой только шорохом отодвигаемых стульев.

— Здравствуйте. Садитесь, — пробормотала я севшим от смущения голосом. — Рада, что вы снова в сборе. Сегодня у нас вторая лекция.

Я не сразу заметила, как вразнобой, друг за другом поднялись несколько рук. Я кивнула, как только заметила. За всех поднялся один парень с первой парты.

— Простите пожалуйста, мы хотели спросить. У нас завтра будет лекция, или нам не приходить, ведь вы…

Я бы тоже хотела знать ответ на этот вопрос. Я, наверное, хотела этого больше всех. Но преподаватель не должен сомневаться. Он не имеет права мямлить и бубнить, потому я изобразила широкую улыбку.

— У нас завтра будет лекция, и даже не вздумайте её прогулять. Всё вспомню вам на экзамене.

Среди радостных выкриков и шороха раскрывающихся тетрадей я стояла и улыбалась им, потому что впервые на самом деле хотела улыбаться.

— Итак, начнём…

Через полчаса, согревшись от воодушевления, обсыпанная с ног до головы меловой пылью, я не знала, конечно, как в моё отсутствие Ректор явился на кафедру. Я не могла видеть, как дрогнули его скорбно поджатые губы, когда секретарь сообщила ему: «Она вышла». И как он раздражённо хлопнул дверью, заставив её вздрогнуть.

Я узнала об этом только вечером, когда тихонько стукнулась в дверь его кабинета. Из-за двери мне никто не ответил, но выяснилось, что она открыта — и в щель я рассмотрела полоску неверного света.

Я вошла. Лампы опять не горели. Ректор сидел на коврике перед камином, в расстёгнутом пиджаке, со сбившимся на бок галстуком, он даже не обернулся, когда я села рядом.

— Знаешь, может быть, я был не прав. Я не имел права запрещать тебе идти на лекцию. В конце концов, любой завкафедрой может заниматься со студентами, если пожелает. Это записано в университетском уставе.

Я вынула пустую чашку из его рук и поставила на край стола. Я опасалась, что чашка выскользнет из его дрожащих пальцев и разобьётся. И это будет хуже всего, если разобьётся тонкая фарфоровая чашечка.

— Простите меня. Я не хотела вас расстраивать. Просто я обещала им, что приду, и как раз закончила с бумагами, и я подумала, ведь никому не будет хуже…

Ректор обернулся, и я замолчала, поперхнувшись собственными словами.

— Ты думаешь, мне доставляет удовольствие над тобой издеваться? Думаешь, я сплю и вижу, в чём бы тебя ещё ограничить? — Он запустил пальцы в волосы и со стоном сложился пополам, едва не ткнувшись лицом в колени. Если это и была демонстрация, то очень натуральная, я испугалась, что у него схватило сердце. Я вскочила, чтобы бежать за доктором, когда Ректор поймал меня за руку. — Ты не веришь, но я на самом деле желаю тебе добра. Я хочу уберечь тебя от ошибок. Я не хочу видеть, как тебе причиняют боль. Ведь это я притащил тебя сюда, вытолкнул маленькую девочку в большой жестокий мир. Ты могла бы спокойно жить, как раньше, а теперь — что теперь?

— Не понимаю. Кто должен причинить мне боль?

Он выпрямился, поправил очки и теперь выглядел почти нормально, разве что улыбка была по-прежнему кривовата.

— Ничего, Туман. Не обращай внимания. Может быть, я преувеличиваю, и ничего не случится. Может быть, с тобой всё будет по-другому. Ты имеешь право сама решать, что делать со своей жизнью.

Я сидела, обхватив колени. Протянутые к огню ноги ничуть не согревались, и я начинала дрожать, хотя минуту назад у меня горели щёки.

— Ничего не понимаю. Объясните толком.

Он рассеянно подтолкнул очки глубже на переносицу, хлопнул меня по плечу, как-то смазано, как будто не мог решить, что лучше: хлопнуть, или погладить, или вцепиться мёртвой хваткой.

— Я не буду тебе говорить. Не хочу, чтобы ты себя накрутила.

Вот и весь разговор, оборванный, как обычно, на середине, или, вернее, в том месте, где Ректору было удобно его оборвать. Дальше — я знала — можно хоть узлом завязаться, а всё равно не вытащить из него ни слова. Я вздохнула и сдалась.

— Что мне нужно сделать завтра?

— Завтра? Ничего. Завтрашний день мы потратим на оформление документов, а потом ты войдёшь в новую должность. Так что отдыхай. У тебя лекция?

Он теперь улыбался почти нормально, и эта улыбка была для меня. И я была благодарна ему за это.

Ровно в одиннадцать тридцать я нажала на ручку двери. Аудитория встретила меня пыльным молчанием и пустотой. Горели только лампы над доской, а дальние ряды парт потонули в темноте. В подступающей панике я метнулась к ряду белых выключателей и по очереди щёлкнула ими всеми.

Лампы зажглись, вырывая из сумрака один за другим ряды пустых парт. В коридоре заиграла нежная мелодия звонка. Я опустилась за преподавательский стол и провела по нему рукой, сталкивая на пол чью-то полуистлевшую тетрадь, огрызок карандаша и погнутую булавку. Ладонь сделалась серой от пыли.

Я успокоила себя тем, что небольшое опоздание — вполне в порядке вещей, и немного посидеть, приводя мысли в порядок, даже полезно. Когда часы над дверью откусили десять минут моей законной лекции, оправдания перестали работать.

Я поднялась и зашагала к двери, твёрдо намеренная найти куратора в литом синем костюме и потребовать от неё объяснений. Но прежде, чем я добралась до порога, моё внимание привлекло что-то на первой парте.

Из-за кафедры это было не разглядеть: слишком яркий свет бликовал на лакированных столешницах. Но упираясь в них ладонями, я видела совершенно точно. Свежие чернильные следы тянулись везде, куда хватало глаз. Я пошла вверх по широким ступеням амфитеатра и везде видела одно и то же.

Самое худшее, что я их запомнила. Того парня с первой парты, который задавал вопрос о комарах, а потом рисовал огромные женские груди. Десятки грудей по всему столу. И девушка в чересчур узком платьице за третьей партой — она так преданно слушала мои истории про сбежавшие экземпляры, а потом играла в крестики-нолики с соседкой. Неразлучная парочка на крайнем ряду от окна — они кивали мне в ответ на каждый латинский термин — вели матч в балду, и я даже догадывалась, кто выиграл.

Ни черта их не интересовали мои лекции. Они кривлялись, наслаждаясь моей доверчивостью, а когда насладились этим, решили вовсе не приходить.

Я не помнила о том, куда собиралась идти. Вместо этого я нашла в стенном шкафу тряпку и порошок, и набрала воду в стеклянную банку. Что же, хорошо, что я обо всём узнала первой. Хуже, если бы это обнаружил другой преподаватель. Позора не оберёшься.

Чернила плохо поддавались тряпке, но я тёрла и тёрла, пока с парт не начал слезать лак, а с моих ладоней — кожа. На задних рядах я нашла парочку очень нелестных высказываний о том, как скучно на моём занятии, и с тех пор старалась тереть, не читая.

Часы над дверью показывали сорок минут моей законной лекции, когда я окончательно выбилась из сил и присела отдохнуть. На парте передо мной расплывались светлое вытертое пятно, но зато на нём не было ни линии. Именно в это пятно я и уткнулась лбом, слушая оглушительное тиканье часов.

Дверь едва слышно скрипнула. Это мог быть кто-нибудь из преподавателей, куратор, или вообще кто угодно, но мне в лицо хлынула горячая волна стыда. Я не смогла бы выдавить и слова в своё оправдание, и тогда мой позор стал бы полным и абсолютным. После такого только бежать, бежать, уже всё равно, куда.

Вошёл Ректор и посмотрел на меня снизу вверх — стёкла очков были прозрачными, потому я увидела это выражение сдержанной боли. Глаза провинившейся собаки.

— Туман, я хотел тихонько заглянуть. Убедиться, что у тебя всё в порядке.

Не дослушав, я снова уронила голову на парту. Из этого положения и слушала его шаги. Оказалось, что половицы жутко скрипят, раньше я даже не обращала на это внимания. Ректор опустился на стул рядом со мной.

— Лучше бы я рассказал тебе сразу.

Теперь я слышала, как барабанят его пальцы по краю парты. Неровный ритм, от которого в висках пробуждалась тягучая боль.

— Что сказал?

— Третья лекция. Она всегда проваливается. Не зависимо от того, как идеально прошли первые две, не зависимо от того, насколько ты умная и обаятельная, насколько они талантливые и усидчивые. Студенты всё равно устроят тебе какую-нибудь мерзость. С тобой они ещё неплохо обошлись — просто прогуляли. Знаешь, ты представь, что это заслуженный выходной.

Оказалось, что внутри меня живёт взведённая пружина злости, и бархатный тон Ректора, его неровный ритм, выбиваемый по краю парты, он высвободил эту пружину.

— Представить? — закричала я, пугаясь того, как дико звучит мой голос под сводами амфитеатра. — Я не хочу ничего представлять. Учёный должен оперировать фактами, а не фантазиями. Конечно, я сама виновата. Я вообразила себе, что нужна им, что интересна им. Я просто зазнавшаяся, недалёкая, тепличная…

И ударила кулаками по парте, так что аудитория жалобно взвыла. Ректор схватил меня за руки и притянул к себе, не давая шевельнуться.

— При чём здесь ты? Это они не имели права так поступать. И, знаешь, не нужно думать, что они — несчастные заигравшиеся дети. Они уже взрослые, уже осознавшие свою силу. Они сделали всё это специально. Улыбались и кивали, а потом шептали гадости.

Я покорно замерла, и Ректор выпустил меня. Его кулаки судорожно сжались и тут же разжались, но я успела заметить, как побелели напряжённые пальцы.

Моя злость притихла, как заяц перед волком. Такое тёмное и страшное чувство хлынуло вдруг на меня, и разошлось волнами. Жалобно звякнула и разлетелась на осколки лампа у задних рядов, а на противоположной стене хлопьями начала облезать краска. Ректор закрыл глаза. Жуткое ощущение ослабело, но я уже осталась полумёртвой, как выброшенная на берег медуза. Бессильная шевелиться и соображать.

Я знала только одно: где-то рядом пронеслось чудовище, окатив мир вокруг себя чёрным отчаянием. Я хорошо помнила это чувство.

— Кто вас так обидел? — спросила я полушёпотом, а Ректор притворился, что не расслышал.

Он провёл по лицу распластанными ладонями.

— Давай пообедаем что ли. Только умойся. Нужно делать вид, что всё в порядке. Такие правила. Вот, возьми.

Я долго плескала на лицо холодной водой из-под крана и перед стеклянной дверцей шкафа вытиралась его платком, а когда вернулась, спросила:

— Когда я должна войти в новую должность?