Глава 23: "I put a spell on you, because..."

Всякое заклятие есть, в сущности своей, изнасилование существительного при помощи неверно подобранного наклонения.

Чернокнижники эпохи Ренессанса, пачкавшие овечью кожу кругами из петушиной крови, и деревенские кликухи, слюнявившие узелки на шерстяных нитках, сходились в одном непростительном заблуждении: они полагали, будто чары творятся волей того, кто бормочет. Какое жалкое, рабское скудоумие! Человек не способен наложить заклятие на мир, ибо человек сам есть опечатка в заклятии, которое некий безымянный, упившийся небесной брагой шут выкрикнул в пустоту до сотворения сефирот.

Слово не подчиняется чародею — Слово овладевает им, как пьяный матрос портовой шлюхой, ломая ему хребет, выкручивая челюсти и заставляя гортань извергать звуки, от которых трескается эмаль на зубах и сворачивается молоко в женских грудях за сорок лье от места ритуала.

«I put a spell on you, because you’re mine...» — это не любовная элегия, это хрип демиурга, вбивающего гвоздь обладания в податливую плоть материи. Ты мой, потому что я назвал тебя. Ты корчишься, потому что моя запятая перерезала твою сонную артерию.

— —————————

В анатомическом покое госпиталя Отель-Дьё стоял тот особенный, густой, сизый полумрак, какой бывает лишь в прозекторских перед самым рассветом, когда покойники уже отдали свой последний ледяной пар, а живые еще не успели согреться утренним кофеем. Воздух был пропитан гремучей смесью карболки, застарелого табачного перегара, гнилой соломы и того тончайшего, мускусного дурмана, который оставили после себя исчезнувшие сестры милосердия безумного эона.

Доктор Валери Котбром сидел на деревянном табурете подле цинкового стола, где покоилось остывающее тело Жака Резака. В пальцах эскулапа всё еще подрагивала карта «Владение Многими», исходившая сухим жаром свежей типографской краски.

Напротив доктора, небрежно привалившись бедром к рассохшемуся шкафу с препаратами человеческих уродств, стоял цыган Кирик. В зубах его дымилась короткая глиняная люлька; уголек в ней вспыхивал багровым зрачком, озаряя смуглое, чеканное лицо бродяги, в чьих чертах сквозила наглая, тысячелетняя усталость фараонова племени.

— А вы не видели у бабушки на картах… Дьявола? Или Безумного? А может, Фокусника? — вдруг спросил Кирик, выпустив тонкую струйку пахучего самосада прямо в пустую глазницу заспиртованного младенца на полке.

— Нет… кажется, не видел, — Котбром нервно потер виски, чувствуя, как вчерашний коньяк бунтует в подреберье. — А как они выглядят, эти ваши… чудовища?

Кирик тихо, гортанно усмехнулся:

— Ну, вот, к примеру, возьмем карту Безумного. Ноль. Ничто. Альфа и омега всякой глупости. На ней изображен человек, бредущий по раскаленной пустыне под полуденным зноем. Солнце плавит ему череп, а он пялится в пустоту провалившимися, мертвыми бельмами и лыбится — гадко так, сладострастно, словно девку за титьку ухватил на сеновале. На башке — дурацкий колпак с медными бубенцами; отрепья висят лохмотьями, а из разорванной штанины хлещет кровища: дикая кошка, выскочившая из-за камня, вцепилась ему в икру мертвой хваткой. За плечами он волочит мешок, набитый всякой дрянью — битыми черепками, ржавыми гвоздями, дохлыми мышами. Зачем тащит? А бес его знает — безумие не требует описи имущества.

А прямо перед его носом, доктор, разверзается бездонная пропасть, и из этой бездны на тропу выползает чудовищный нильский крокодил с разинутой клыкастой пастью, готовый сглотить дурака вместе с его бубенцами.

— Бр-р… — Котбром брезгливо передернул плечами, плотнее запахивая засаленный сюртук. — Мерзость какая. Чистый бред меланхолика из Сальпетриера. И что, по-вашему, лежит в этой идиотской котомке?

— Четыре предвечных орудия, — с неожиданной строгостью отрезал цыган, и глаза его сверкнули во тьме. — Жезл, Чаша, Меч и Диск. Безумец не помнит своего имени, но эти четыре вещи держит крепче, чем скупец кошелек.

— Постойте… — доктор наморщил лоб. — Жезл — это трефы. Чаша — черви. Меч — пики, а диск — бубны? В парижских игорных домах об этом шепчутся всякие прощелыги.

— Прощелыги видят масти, а мы, ромалы, видим кости мироздания, — цыган сплюнул на опилки. — За трефами гудит первородный Огонь, сжигающий миры. За червями плещется Вода — слезы, семя, хмельное вино и кровь соития. За пиками свищет ледяной Воздух мысли, режущий душу тоньше бритвы. А за бубнами лежит тяжелая, сырая Земля — та самая, что примет и вас, и меня, и господина барона. Трефы и черви несут тепло и благодать; пики и бубны сеют хлад, мор и войну. Так учил меня дед, так учила бабка Ленорман. Но само это знание — не наше. Не цыгане его придумали. Карты эти пришли из черной земли Кем, из Египта, где жрецы высекли семьдесят восемь золотых скрижалей по слову существ, спустившихся со звезд задолго до того, как еврейский бог слепил Адама из марсельской грязи.

— Семьдесят восемь… — завороженно пробормотал Котбром. — Твоя бабка раскладывала нам какие-то детские картинки с кругами да квадратиками...

— То были походные глифы, доктор. Знаки для слепых. А подлинная колода — это живое тело демиурга. Пятьдесят две простые карты, четыре масти, плюс четыре всадника-рыцаря. И сверх того — двадцать две тайных двери. Двадцать два Аркана, где каждый шаг выверен космическими весами.

— Кирик… — Котбром подался вперед, вцепившись пальцами в край анатомического стола; глаза его лихорадочно блестели. — Назови их. Назови все двадцать два! Память у меня анамнез держит цепко — я запишу, я сохраню!

— Опасно это, лекарь, — цыган покачал головой, и серьга в его ухе глухо звякнула. — В это море кинешься — на берег выбросит только пустую шкуру. Стихии там ворочаются такие, что твой скальпель расплавится прямо в кармане. Но коли зудит в одном месте — слушай и не говори потом, что тебя не предупреждали.

Кирик глубоко затянулся, и в сизом дыму его трубки доктору на мгновение померещились гигантские колесницы и горящие крылья:

— Один — Фокусник, он же Маг, творящий обман из пустоты.

Два — Жрица, хранящая молчание между черным и белым столпом.

Три — Царица, рождающая плоть в муках и сладострастии.

Четыре — Царь, заковывающий мир в камень законов.

Пять — Первосвященник, благословляющий на бойню во имя благочестия.

Шесть — Искушение, где плоть разрывается меж шлюхой и святой.

Семь — Колесница, несущая победителя по черепам побежденных.

Восемь — Справедливость, слепая девка с кривыми весами.

Девять — Отшельник, собирающий впотьмах кузнечиков для пропитания.

Десять — Колесо Фортуны, размазывающее королей в навоз.

Одиннадцать — Сила, разрывающая львиную пасть голыми руками.

Двенадцать — Повешенный, висящий за лодыжку над бездной прозрения.

Тринадцать — Смерть, косящая траву живых без разбора чинов.

Четырнадцать — Умеренность, переливающая время из кувшина в кувшин.

Пятнадцать — Дьявол, разжигающий в чреслах неутолимый, смрадный огонь.

Шестнадцать — Башня, рушащаяся под перстом Господним.

Семнадцать — Звезда, сулящая надежду тем, кто уже сгнил.

Восемнадцать — Луна, сводящая псов с ума своим гнилым серебром.

Девятнадцать — Солнце, сжигающее глаза дерзким.

Двадцать — Судный День, когда трубы выдувают мертвецов из могил.

Двадцать один — Мир, танцующий в огненном венке совершенства.

И Ноль… Ноль — это Безумный, который идет по краю, и крокодил уже щелкает зубами у его мошонок.

Цыган умолк. В прозекторской повисла тишина, тяжелая, как свинцовая примочка.

— И… и твоя бабка управляет этим кошмаром?! — хрипло выдохнул Котбром.

— Бабка моя сама давно стала картой, — усмехнулся Кирик. — Она не от мира сего. Впрочем, и вы, доктор, хороши. Вы возомнили, будто лечите людей! Клятву Гиппократу давали, рецепты на латыни малюете… Думаете, что спасаете тело от косы Тринадцатого Аркана? Какая детская спесь! Все ваши ученые планы — собачий бред. Никто в подлунном мире ничего не делает. Всё — случается. Точен лишь случай! Вы латаете бренную тушу, а мироздание хохочет — и через вашу глупую ошибку спасает душу грешника, вышвыривая ее на волю. Бывайте, доктор. Мне пора коней седлать.

Кирик развернулся на каблуках и растворился в дверном проеме так бесшумно, будто его соткали из тумана Сены.

Котбром остался один. В висках стучало. В памяти всплыли слова, нацарапанные рукой мадам Ленорман на клочке пергамента перед дуэлью:

«Тигр съест печенку кролика и с Юпитером ляжет под дерево отдыхать...»

— Тигр… печенка… — вслух простонал доктор, хватаясь за голову. — Бред сивой кобылы! Какая печенка?! Какой Юпитер?! Почему я — кролик?!

— —————————

— Потому что ты труслив, похотлив и жуешь капустный лист буржуазной морали, мой драгоценный эскулап, — пророкотал из угла препаpost-анатомического покоя голос, от которого зазвенели стеклянные колбы, а ламповое стекло лопнуло с резким, садистским хлопком.

Запах карболки мгновенно, безжалостно был смят и уничтожен волной дикого, пьянящего, животного фимиама. Воздух вспыхнул багровым, густым светом преисподней.

В полумраке операционной, прямо на груде окровавленных простыней, сидел герцог Ардай та-Бусеро, лорд эль-Таррог.

Его лысый, хищно отполированный череп отражал мерцание серных огней; острая черная бородка Ла-Вея топорщилась вперед с вызывающим богохульным цинизмом. Черный сюртук был небрежно сброшен на пол; шелковая манишка расстегнута до пояса, обнажая мускулистую смуглую грудь, на которой блестела тяжелая серебряная пентаграмма Бафомета. В тонких, унизанных рубинами пальцах герцог лениво катал хирургический ланцет, соскабливая запекшуюся кровь с лезвия.

Но в этой главе он восседал не один.

По правую и по левую руку от владыки безумия царила Великая Диада Ненасытного Греха — союз двух стихий, от созерцания коих у любого благочестивого парижского обывателя мгновенно вскипела бы кровь и разорвался паховый нерв.

В этой главе они явились вдвоем.

Смуглая Госпожа Юга — Лилит и Офира — Венецианская Сфинга, Царица Ртути и Абсента.

О, это был не просто триумф плоти — это была литургия абсолютного, ослепительного разврата, возведенного в ранг высшей метафизики!

Слева от Буссеро, опершись круглым, лоснящимся локтем о его бедро, полулежала Смуглая Лилит. Ее тело цвета темного провансальского меда было совершенно наго, если не считать разорванного корсета из карминного бархата, который едва удерживал чудовищную, спелую, переливающуюся через край грудь. Ее соски — огромные, пунцовые, вздувшиеся от свирепого возбуждения — истекали каплями душистого масла. Ее широкие, тяжелые, истинно восточные бедра ритмично, бесстыдно вздрагивали, пока она медленно водила пальцем по влажной ложбинке между своих ног, раздвинутых с той животной наглостью, какая снится лишь висельникам перед казнью. От ее раскаленной кожи веяло корицей, жженым миндалем и горячим женским соком; ее влажные губы кривились в порочной, сытой усмешке, а раскосые янтарные глаза прожигали доктора Котброма насквозь.

Справа же от герцога, грациозно обвив его шею мускулистыми, белыми, как мрамор, руками, извивалась Офира.

Рыжая бестия венецианских палаццо явилась в платье из ядовито-зеленого шелка, которое промокло насквозь и липло к ее коже, превращаясь в прозрачную пленку. Корсаж ее был безжалостно спущен вниз, обнажая упругие, точеные груди с крошечными, жесткими, как вишневые косточки, сосками, на которых блестели капли зеленого абсента. Ее тонкая, осиная талия переламывалась в крутой, хищный изгиб бедер; ее длинные пальцы с изумрудными когтями медленно, сладострастно поглаживали пах герцога Буссеро сквозь тонкую ткань панталон, натягивавшуюся от чудовищного напряжения плоти. Глаза Офиры — цвета болотного дурмана — расширились, затопив белки мутным ядом похоти.

— Взгляни на этого червя, мой повелитель, — промурлыкала Офира голосом, в котором звенела сладострастная истома куртизанки, знающей цену каждому стону. — Он слушал цыгана и дрожал за свой убогий скальпель! Он думает, что латынь спасет его от нашей пасти! Подойди ко мне, доктор… упади на колени. Опусти свое лицо в мои рыжие волосы. Понюхай, чем пахнет настоящая смерть — она пахнет моим потом, моим вином и моей ненасытной похотью!

Смуглая Лилит низко, гортанно расхохоталась, и ее колоссальные груди заколыхались, обдав доктора жаром тропической печи:

— Оставь его, Офира! Этот старикашка сгниет от одного моего поцелуя! Посмотри на его дряблые губы — они привыкли целовать распятие и подол епископа! Дай мне его печенку, Тэнео! Та самая пророчица сказала: тигр съест печенку кролика! Я выну ее из его ребер голыми руками, поджарю на огне твоей пентаграммы и сожру, запивая слезами его благочестивой матушки!

Она вызывающе, с ленивым бесстыдством провела языком по груди Буссеро, слизывая каплю мирры с его соска, и застонала так глубоко и порочно, что доктор Котбром покачнулся, схватившись за сердце, чувствуя, как в его старческих жилах просыпается дикое, постыдное, бешеное вожделение.

— Тихо, суккубы, — лениво обронил герцог Ардай та-Бусеро, небрежно опустив одну ладонь на пылающее бедро Лилит, а вторую запустив в рыжую копну Офиры, заставив обеих дев прижаться к нему с кошачьим урчанием.

— Доктор Котбром заслужил право на диагноз.

Герцог поднялся во весь рост. Фигура его в багровом полумраке казалась циклопической; тень от его лысого черепа накрыла всю стену анатомического театра, превратившись в рогатый силуэт владыки Сабаша.

— Ты спрашивал, что значит предсказание Ленорман, Валери? — голос Буссеро ударил по нервам врача, словно струна контрабаса. — Ты мнил себя великим целителем, побеждающим смерть? Жалкий кролик! Печенка в древней анатомии халдеев есть седалище гнева, похоти и желчи! Ты подавлял свои желания сорок лет! Ты прятал свой разврат за белым передником и латинскими формулами! Но сегодня ночью Слово вошло в твою операционную.

Герцог сделал шаг вперед, и ланцет в его руке вспыхнул синим пламенем:

— I put a spell on you, doctor! Я налагаю на тебя заклятие не железом и не ядом. Я налагаю на тебя заклятие чистым, безжалостным Синтаксисом! Отныне ты лишен покоя. Всякий раз, когда ты возьмешь в руку нож, ты будешь видеть обнаженные бедра Лилит, сочащиеся медом греха! Всякий раз, когда ты взглянешь в глаза умирающему, ты будешь слышать сладострастный шепот Офиры, призывающей тебя во тьму венецианских каналов! Ты больше не врач. Ты — пациент моей клиники. Ты — номер в моем пасьянсе!

Лилит и Офира одновременно подались вперед, их полуобнаженные тела сплелись в медленном, извращенном, дразнящем экстазе прямо перед носом онемевшего Котброма. Смуглая южанка прильнула к алым губам рыжей венецианки, их языки встретились в тягучем, бесстыдном поцелуе, а пальцы Офиры скользнули вниз, терзая тугие соски Лилит, выжимая из нее стоны такой откровенной, первобытной страсти, что Котбром упал на колени, задыхаясь от невыносимого дурмана.

— Ползи к нам, доктор… — простонала Офира, не отрываясь от губ подруги и глядя на него безумными зелеными глазами. — Забудь свои книги… Лижи наш след на этих окровавленных досках… Стань нашим псом...

— Аминь, — усмехнулся герцог Ардай та-Бусеро, лорд эль-Таррог.

Он щелкнул пальцами.

Вспышка ослепительного фосфорического огня разорвала полумрак. Грохот, подобный удару гигантского медного гонга, сотряс здание госпиталя Отель-Дьё.

Когда рассеялся едкий дым, пахнущий ладаном, серой и женским потом, прозекторская была пуста.

На цинковом столе лежало мертвое тело Жака Резака. В углу сиротливо курилась глиняная трубка, забытая цыганом Кириком.

А посреди комнаты, на коленях в луже грязной воды и опилок, стоял почтенный доктор медицины Валери Котбром. Сюртук его был разорван, манишка измята, а в глазах плескалось то самое чистое, незамутненное, блаженное безумие, которое не лечится ни пилюлями, ни временем. Он глядел в темноту широко открытыми зрачками и шептал пересохшими, искусанными в кровь губами:

— Because you're mine… Because you're mine...

А за окном над крышами Парижа медленно, зловеще восходил багровый диск Юпитера, предвещая наступление новой, еще более страшной и сладострастной ночи.