Глава 4: "Трудно ее милостям черепахам"

Разделавшись с телом, которое в одно мгновение превратилось из титулованного субъекта светской жизни в досадный, не поддающийся грамматическому разбору синтаксический тупик, троица «дуэлянтов» погрузилась в чрево кареты. Позади, привязанная сыромятным ремнем к запятку, покачивалась осиротевшая лошадь маркиза — немое животное, казалось, само устыдилось нелепости происходящего, ибо какой истинный кавалерист отправляется верхом на собственную казнь? Конь ступал тяжело, будто втягивая в копыта всю скорбь замерзающего ландшафта.

Карета была просторна, как склеп, в котором забыли запереть крышку. Колокола зимней тишины гудели где-то на самом дне морозного воздуха.

— Господа… — затянул доктор Котбром, и голос его дрожал, задевая невидимые струны фатализма. — Мне совестно. Поступок наш… он лишен подлинной благородности. Мы поступили с живым — или полуживым — существом как с мешком с отрубями.

Глаза графа Кот де Рыжака сузились, превратившись в две ледяные щели:

— Что ж, доктор, твое благородство так и просится наружу? Изволь: возвращайся назад, выкопай этот обледеневший кусок плоти, привози его в свой анатомический театр и объяви во всеуслышание, что ты соучастник недовоплощенного убийства. Славы наберешься на три академии вперед!

— Полноте, граф… — Котбром нервно перебирал пальцами полы сюртука. — Я ведь не о том. Я о гранях. О тех невидимых швах, где бытие переходит в небытие. Глаза его… я ведь помню их отчетливо. Они не принадлежали мертвецу. В них горел тот самый огонь, который философы древности называли первоначальным логосом. Но пульса не было! Грудная клетка застыла, как створка могильной плиты. По одной системе координат он прах, по другой — мыслящая бездна. Здесь кроется ошибка в самом алфавите мироздания.

Барон Мяв Когтиусак, всё еще ощущавший под кителем тупой удар сплющенного свинца, с отвращением откинулся на бархатную обивку:

— Доктор, избавьте меня от ваших бредней! Вы в своей резной конусе перерезали столько лягушачьих лапок, что в вас окончательно усохло мужество. Какие еще координаты? Какая геометрия душ? Тело не дышит — значит, оно мертво. Воздух — это топливо машины, а когда машина сломана, огонь гаснет. А глаза… глаза просто занесет первым же снегом, и вся философия обратится в тлен.

Но слово, однажды брошенное в пространство кареты, уже пускало корни. Оно прорастало сквозь обшивку, превращаясь в морозные узоры на стекле.

— Вы судите грубым железом, барон, — прошептал доктор, не слушая возражений. — Взгляните за окно. Этот лес, эти мертвые, черные стволы, затянутые саваном белизны… Мы смотрим на них глазами, но видят не они. Видит нечто внутри нас, что сродни этому лесу. Пейзаж рождает во мне тоску по весне, по зелени, по первородному соку земли… Разве это не доказательство того, что мы сотканы из тех же стихий?

— У меня эти пейзажи не рождают ничего, кроме спазмов в желудке, — хохотнул граф. — Моя стихия — это камин, бутылка густого, как кровь, бордо и тишина, не нарушаемая бредом философов. Наслаждение, доктор! Вот подлинный закон этого мира.

— И в этом вы правы, и в то же время слепы, граф, — грустно улыбнулся Котбром. — Через наслаждение, через страх, через боль мы прокладываем тропу к духу. Тот миг, когда пуля нашла маркиза, не был концом. Это был переход. Мгновение, растянутое в вечность. И если мы задумаемся об этом… мы неминуемо упремся в лик Бога.

— Или в хвост черта, что гораздо вероятнее, если вспомнить наши грехи, — сухо бросил Кот де Рыжак.

Барон Мяв, уставший от этой схоластики, демонстративно отдернул тяжелую бархатную шторку, впуская в полумрак кареты слепящий отсвет снежных полей.

— Оставьте свои метафизические стоны, господа! — рявкнул он с напускной бодростью. — Посмотрите на улицу. Зима идет своим чередом, маркиз лежит там, где ему положено лежать — в роли живописного сугроба, а я… я думаю о том, как через час буду согреваться в объятиях прекрасной Киси Лорэн. Вот это — жизнь! Настоящая, плотская, тяжелая жизнь. А всё остальное — измышления тех, у кого на обед была лишь холодная вода.

Сам того не замечая, барон метнул в сторону спутников презрительный внутренний ярлык: «Тьфу! Один — самоед, вечно жующий собственные сомнения, другой — говноед, ковыряющийся в чужих потрохах». Эта грубая, площадная шутка, родившаяся в его заплывшем жиром и адреналином мозгу, показалась ему столь уморительной, что он шумно, утробно хохотнул, сотрясая рессоры кареты.

Граф Кот де Рыжак медленно повернул голову, глядя на барона тяжелым, маслянистым взглядом:

— Вам весело, барон? Вы так смеетесь над чужим погребением, будто сами застрахованы от завтрашней эпитафии.

Слово — не тень вещи, оно ее кости. Ещё до того, как скрипнули рессоры на улице Рю Котиньен, сама эта улица уже была выписана чьей-то невидимой, но непреклонной рукой на пергаменте парижской зимы. Карета катилась по жесткому синтаксису судьбы, пока обод правого колеса — тот самый предсказанный доктором корявый эпитет — не треснул, разорвав ткань пространства с сухим, безжалостным треском ломающегося пера.

— Накаркал, старичок, — пронеслось в пересохшем мозге Котброма, словно эхо чужого голоса, пробивающееся сквозь толщу замерзшей воды.

Мир подчинялся грамматике куда строже, чем Париж — королевским декретам. Колесу суждено было лопнуть ровно в тот момент, когда мысль о бренности достигла точки насыщения, превратившись из абстрактной философии в физическую колею. Путники, изнуренные молчанием и тяжестью невысказанных смыслов, были вынуждены ступить на порог дома госпожи Ленорман, пока кучер чертыхался над разлетевшимися спицами.

Барон Мяв Когтиусак, привыкший повелевать штыками и свистом ядер, попытался было придать голосу светскую чеканку:

— Доложите госпоже Ленорман, что господа барон Мяв Когтиусак, граф Кот де Рыжак и доктор Валери Котбром вынуждены просить у нее временного пристанища...

Но дверь отворилась сама, словно ее отперло невидимое наречие. На пороге стояла сама хозяйка. Ее глаза хранили память о кострах инквизиции и картах Таро, рассыпавшихся по сукну веков.

— Входите, входите, господа, я вас ждала… — проговорила она голосом, в котором шелестели сухие листья забытых пророчеств. — Здравствуйте, рада вам. Учитель сообщил мне о вашей поломке еще час назад. Время здесь течет иначе, оно опережает стрелки часов на целый абзац.

— Мы, собственно, вынуждены обратиться к вам… — начал было ошеломленный Когтиусак.

Но госпожа Ленорман пересекла его фразу на взлете, словно хирург, отсекающий мертвую ткань:

— Не беспокойтесь, господа, мы ждем вас с внучкой. Проходите в комнаты. Я приготовила хорошее французское вино, так что с дорожки согреетесь. Вам тепло не помешает, не то что маркизу.

Путешественники переглянулись. Воздух в прихожей сгустился, приобретя плотность старой смолы.

— Причем тут маркиз? — выдавил из себя граф Кот де Рыжак, чувствуя, как под ногами проваливается привычная логика бытия.

— Для сохранения в КОФТе физического тела в отсутствие души необходимо, чтобы температура никогда не становилась плюсовой, — с абсолютной, леденящей душу точностью произнесла Ленорман, будто цитируя инструкцию из тайной книги ангелов смерти.

— Не иначе старичок здесь уже побывал, — прошептал Кот де Рыжак барону, и в голосе его прозвучал суеверный ужас человека, осознавшего, что он лишь персонаж чужой рукописи.

— Мне Учитель сказал, что в КОФТе приготовлены и уже хранятся пять кошачьих физических тел, — спокойно завершила старуха, стирая грань между явью и кошмарным сном.

И тут в залу, легко рассекая застоявшийся воздух, словно дуновение весеннего зефира посреди февральской бури, вбежала прекрасная Киси Лорэн.

— Господа, я так рада, что дуэль благополучно завершилась! — воскликнула она, сверкая глазами.

Участники поединка застыли статуями. Их мысли сбились в кучу, словно испуганное стадо.

— Бабушка сказала, что Учитель взял маркиза к себе, — простодушно пояснила Киси, не замечая грозового напряжения, повисшего под потолком.

— Ну взял и взял… — ошарашенно пробурчал Когтиусак, чувчая, что реальность вокруг него плавится, как воск. — Давайте лучше выпьем по стаканчику за прекрасную Лорэн.

— Ура, господа! За вас, Киси! — оживился граф, пытаясь залить вином зарождающееся безумие.

— И за бабушку такой красавицы, за госпожу Ленорман! — подхватил доктор, поднимая бокал с рубиновой жидкостью.

— Спасибо, господа! — зарделась Киси.

Все четверо не спеша, с расстановкой, причмокивая, пригубили густое вино. Это было не просто питье — это было причастие к тайне, сочащейся из самой почвы этого проклятого мира. Бабушка и внучка тоже пригубили из своих бокалов, замыкая круг.

— А хотите, господа, пока колесо заменяют, я вам погадаю? — неожиданно предложила старуха, и в ее морщинах заиграли тени прошлых веков.

— Мы слышали, что вы многим знаменитостям удачно гадали, так что с удовольствием, — ответил за всех доктор, в чьей душе боролись врач и мистик.

— Тогда пройдемте к карточному столу, — тихо молвила госпожа Ленорман.

Они прошли в глубокую залу. Там стоял огромный квадратный стол, затянутый выцветшим зеленым сукном, и четыре стула. Стол был так велик, что с каждой стороны запросто могли разместиться по два, а то и по три человека, не касаясь локтями соседей. Даже самый долгорукий из смертных с трудом дотянулся бы до сакральной середины. Впрочем, самый центр стола не пустовал: он был занят длинным, продолговатым предметом, аккуратно и строго накрытым в тон скатерти зеленым полотном.

Под этим полотном угадывалось нечто неподвижное, древнее и безмолвное, как панцирь гигантской черепахи, несущей на себе всю тяжесть ненаписанных глав. Трудно ее милостям тем, кто спешит жить, не ведая, что любое слово, сорванное с губ, уже проросли костями в чужом саду.