Глава седьмая:"Гиборийская Эра"

— Всё это слишком громоздко для моего скромного военного черепа! — рявкнул барон Мяв Когтиусак, чьи усы дрожали от нетерпения, словно штыки перед атакой. — Хватит архитектуры, мадам! Давайте уже сорвем покровы с тайны. Мы открываем карты или где?

— Извольте, барон, — холодномолвисто отчеканила госпожа Ленорман, и ее пальцы, сухие, как пергамент средневековых трактатов ожесточенных схоластов, скользнули по сукну.

Одним легким движением она перевернула карты. На стол глянули изнанки миров — затейливые, ощетинившиеся сучьями и скелетами картинки. Воздух в комнате сгустился до плотности топленого сала, а граф Кот де Рыжак невольно отшатнулся, словно из колоды пахнуло сыростью свежевырытой могилы и дешевым одеколоном провинциального гарнизона.

— Ну-с, и что это за пасьянс нанайских мальчиков? — озадаченно протянул Когтиусак, ткнув в рисунок когтем. — Похоже на забор, который я разнес в щепки в сорок четвёртом полку при штурме сарая мадам Плюш.

— Это, барон, доминирование масти жезлов, коя в просторечии именуется трефами, — монотонно, с погребальной интонацией заупокойной мессы затянула гадалка. — Символ неукротимого действия, животного движения, чистого фаллического безумия и грубой мужской силы, которой вы привыкли пробивать стены, начисто забыв о наличии дверей.

Барон гордо выпятил грудь, едва не треснув пуговицами мундира:

— О да! Силу я всегда ставил во главу угла. Качал лапы, гонял дворовых котов и грыз удила! Мое тело — храм брутальности.

— Ваш храм, барон, больше похож на скотобойню, — парировала Ленорман, вглядываясь в расклад с лицом меланхоличного палача. — Смотрите сюда: в Малом Аркане у вас красуется Туз жезлов, раздувающий ваше самомнение до размеров государственного долга; Двойка жезлов — унылое преддверие тупика; Тройка — амбиции провинциального Наполеона; Десятка жезлов — та самая крестьянская ноша, под которой вы неизменно сгибаетесь в три погибели. А венчаеть сей карнавал Король треф — вы сами, во всей своей рыжей, наглой и неразвитой красе.

Доктор Котбром нервно сглотнул:

— А… Большие Арканы? Что они шепчут из темноты?

Ленорман наклонилась ближе к столу, и тени от свечей заплясали на ее щеках, вырисовывая карту неизбежного апокалипсиса:

— Смерть под номером тринадцать — костлявая дама с косой, которая уже примеряется к вашему шейному платку. Умеренность — чтобы вы не слишком быстро захлебнулись собственной кровью. Повешенный — ваше естественное состояние в петле рока, когда весь мир вверх тормашками, а вы болтаетесь за задние лапы. Первосвященник — чтобы было кому читать вам заупокойную мораль. И, наконец, Сила под номером восемь — та самая, что сожрет вас с потрохами, не поперхнувшись эполетами. Вы, барон, вылитый римский легионер, заблудившийся впотьмах парижской канализации.

Когтиусак ошарашенно переводил взгляд с карт на гадалку. В его голове, привыкшей оперировать исключительно понятиями «дать в морду» и «получить орден», происходил мучительный, трещащий по швам процесс эволюции от инфузории-туфельки до мыслящего субъекта.

— Погодите… — выдавил он. — То есть… хотите сказать, что я балансирую на краю пропасти? Между дуэлью, помойкой и этой проклятой дорогой?

— Вы балансируете между дуростью и вечностью, барон, — с философским отчаянием отметила Ленорман. — Ваше неосознанное стремление — быть вожаком стаи бродячих псов, а цель — самоутвердиться за счет ближнего своего. Но учтите: из всех ваших эпических поединков роковыми окажутся именно дуэль за углом и таинственная встреча у придорожного столба. Будущее ваше, прямо скажем, воняет тленом. Вы будете влиять на умы силой своего дуболомового авторитета, но Первосвященник и Учитель с указками наперевес будут гонять вас до самого Страшного суда, пытаясь привить зачатки разума в этот ваш монолитный череп.

Граф Кот де Рыжак не выдержал и покатился со смеху, схватившись за живот:

— О боги! Первосвященник с указкой! Да на него никакой указки не хватит, тут нужен топор лесоруба! Слышишь, Когтиусак, твой мозг официально признан недоразвитым филиалом вселенной!

— Заткнись, блохолов! — взревел барон, багровея ушами. — Я сила! Меня окружают мужество и сталь! Верно я говорю, мадам?

Ленорман молча сдвинула карты в колоду, издавшую сухой звук падающей гильотины:

— Да, барон. Силы у вас вагон. Ума бы еще тележку. Но об этом мы поговорим на десятом аркане, когда вас уже перестанут откачивать. А теперь — тихо. Кажется, колесо нашей кареты снаружи окончательно доломалось, а это значит, что время абсурда переходит в свою следующую, еще более кошмарную фазу.

Пространство внутри кареты внезапно наполнилось запахом засушенных лотосов, степного ковыля и тленной роскоши допотопных цивилизаций, где мечи еще ковались из упавших звезд, а женщины правили мужчинами с помощью яда и взгляда пустых глазниц. Гиборийская эра — эпоха занесенных песком империй и звенящей стали — словно просочилась сквозь щели обивки, превратив тесное купе в преддверие храма Крому или забытого бога ленивых сибаритов.

Граф Кот де Рыжак, поправляя манжеты из разодранного кружева и бросая на зеркальце взгляды, полные нарциссического воодушевления, решительно выдвинул локоть вперед:

— Моя очередь, почтеннейшая жрица! Извольте развернуть передо мной карту моих триумфов. Я жажду знать, в каких именно покоях вселенной меня уложат на шелковые подушки.

Госпожа Ленорман вздохнула так тяжко, будто за ее спиной рухнула еще одна династия фараонов. Ее пальцы, сухие и черные, как корни мандрагоры, взметнулись над сукном, взрезая воздух невидимыми лезвиями. Карты легли крестом — тем же безжалостным узором, что распинал судьбы смертных на оси координат между прошлым и адом.

— Ну-с, господин граф де Рыжак, — прошелестела она, вглядываясь в пасьянс с выражением судебного исполнителя, пришедшего описывать имущество прокаженного ангела. — Если барон Когтиусак был рожден для дубовых дубин и скотных дворов, то ваша изнеженная натура соткана из порока, чашек с остывшим шоколадом и липкой патоки малых арканов масти червей.

Граф вальяжно откинулся на спинку сиденья, закинув лапу на лапу:

— Чашки, говорите? О, я обожаю чашки. Особенно когда в них плещется выдержанное бургундское, а рядом млеет какая-нибудь маркиза, забывшая о приличиях и муже. Продолжайте, мадам, моя тщеславная душа алчет нектара.

— Не торопите катафалк, граф, — сухо оборвала его гадалка. — В Малом Аркане у вас сплошное буйство сердец: Валет и Туз червей сулят вам эмоциональный распад и слезливую сентиментальность; Девятка червей — липкое, удушливое чувственное насыщение, от которого тошнит даже свиней; Двойка пентаклей крутит вас в колесе дешевых развлечений, а рыцари и валеты жезлов толкают на приключения, в которых вы неизменно теряете рассудок и кошелек. Но взгляните на вершины Большого Аркана!

Ленорман ткнула костлявым пальцем в центр сукна:

— Десятка — Колесо Фортуны, бездумное колесо сансары, катающее вас из грязи в князи и обратно; Шестерка — Искушение, где вы с радостью продаете остатки совести за право обнимать чужих жен; Тройка — Царица, матриархальная бездна, и Двойка — Жрица, хранящая молчание у врат безумия. Вы, граф, не герой Гиборийской эры. Вы — ее карманный демон-соблазнитель, сбежавший из дешевого балагана.

Кот де Рыжак ничуть не смутился. Он лишь самодовольно погладил рыжие усы:

— Помилуйте, мадам! Любовь, вино, азарт, прекрасная жизнь, портреты работы лучших мастеров — разве это грех? Это высокое искусство гедонизма! Каково же окончательное предсказание? Не томите!

Ленорман закрыла глаза, погружаясь в тот темный колодец языка, где слова обладают силой убивать на расстоянии:

— Слушайте же приговор бытия, граф. Ваша карточная страсть… рано или поздно получит изящный, тонкий нож прямо в горло. Но — о парадокс эсхатологии! — она все равно восторжествует. Вы вознесетесь на вершину мира рука об руку с трехцветной черепаховой кошками и аппетитнейшей жареной уткой из великого дома. Вы пройдете сквозь тысячи пошлых развлечений, где любовь и смертельная ненависть будут переплетены, как кишки в брюхе гладиатора. А вашим вечным надгробным памятником станет таинственная картина, которая пропутешествует сквозь века, насмешливо глядя на то, как сменяются эпохи, а глупцы вроде вас продолжают верить в собственную бессмертность. И помните: женское начало не просто поведёт вас по жизни — оно затащит вас в такую петлю, из которой даже барон Когтиусак не выплывет.

Граф помолчал секунду, переваривая услышанное, затем нервно хихикнул:

— Ну… нож в горло звучит, конечно, несколько сурово для светского раута. Зато насчет черепаховой кошки, утки и картины — это вы прямо в точку! Жизнь удалась, господа!

— Не сомневайтесь, граф, — тихо произнесла гадалка, сгребая колоду в колоду с сухим треском падающей гильотины. — Картина уже пишет вас. И поверьте, кисть у автора сего фарса — преострая.