Глава 16: "НАСТУПЛЕНИЕ"

В начале было не действие, как опрометчиво мнили немецкие мудрецы, уставшие от чернил, и не слепая воля, скребущаяся кротом под корнями бытия; в начале было Имя, и Имя это было произнесено с легкой грассирующей усмешкой, от которой содрогнулась глина. Вещи не возникают сами по себе — они кристаллизуются из густого, дурманящего раствора наречий, существительных и предлогов. Камень обретает твердость лишь тогда, когда о него спотыкается глагол; а крепостная стена держится не раствором извести и бычьей крови, но свирепым, восьмивековым упрямством однажды прозвучавшего титула.

Стоило только произнести: «Когтиусак», — и марсельский полдень, дотоле плавившийся в ленивом цикадном мареве, мгновенно густел, принимая очертания неприступной башни.

Замок барона Когтиусака высился над известняковым плато Прованса подобно окаменевшему восклицательному знаку, поставленному Господом в конце длинной, путаной и весьма греховной фразы. Тридцать метров белесовато-серого тесаного гранита и ракушечника взрезали лазурь неба с яростью обнаженного клинка. Стены его, трехметровые в своем непроницаемом чреве, были сложены во времена, когда люди еще помнили, что лучшая защита от мысли — это три локтя глухой кладки. Между внешней циклопической стеной и цитаделью дремал замкнутый, будто монастырский коан, райский сад. Там вековые платаны и раскидистые смоковницы сплетали свои тяжелые кроны в подобие зеленого собора, низвергая на раскаленную брусчатку спасительный, густой полумрак. За этим прохладным эдемом вздымалась вторая стена — узкая, хищная, снабженная железным зубастым зевом опускной решетки, за которой начиналось святилище родового покоя.

Если бы досужий путник — из тех беспокойных фланеров, коих воображение влечет в чужие трапезные, — пересек этот порог, он замер бы посреди Великого гостевого зала, ошеломленный масштабом замысла. Зал дышал сквозняком вечности. В торце его, где узкая стрельчатая амбразура цедила золотую пыльцу полуденного солнца, нависала над миром исполинская фреска. Это был триумф провансальского барокко, замешанный на простодушном тщеславии провинциальных феодалов. На ней неизвестный фламандец с маниакальной щедростью запечатлел приезд короля Франции. Королевский жеребец, раздувая ноздри из сусального золота, гарцевал у внешних ворот на фоне фамильного винного завода Когтиусаков. Монарх снисходительно щурился; наряд королевы слепил глаза россыпью кропотливо выписанных жемчугов, в каждом из которых отражался крошечный блик фламандской меланхолии; свита маркизов и герцогов застыла в позах благородного раболепия, а сбоку, подобно свежему кровоподтеку на теле истории, пламенела киноварью тяжелая ряса кардинала — кардинал на картине явно благословлял не столько короля, сколько десятину с будущих урожаев.

А под залом, куда низвергалась широкая, сырая каменная лестница, разверзалось царство Аида — два чудовищных подвальных чрева, вырубленных в материковом скальном монолите. Стены там достигали толщины человеческого роста. Воздух в этих катакомбах не двигался веками, храня могильный ледяной холод, пахнущий сыростью, замшелой дубовой клепкой и сладким перегаром сотен бочек. Свет пробивался туда лишь косыми, умирающими иглами сквозь амбразуры под самым цоколем.

Загрузи эти подвалы солониной, сушеными фигами, анчоусами и водой — и замок мог бы год, два, три плевать со своих тридцатиметровых зубцов на армии сарацин, императорских ландскнехтов или якобинских комиссаров.

Выше же, куда вела узкая, как мышиный лаз, винтовая лестница, начиналась чистая геометрия духа: два зеркально-симметричных зала с каминами, разделенные глухой стеной с искусно переплетенными дымоходами, над ними — еще два таких же зала, а над ними — плоская, ветреная крыша замка.

Оттуда, с высоты птичьего и ангельского полета, открывалось зрелище, способное исцелить от безверия любого циника: вдали, у самого края бытия, вскипало сапфировое Средиземное море; ближе, по долине, разворачивались бесконечные цитрусовые рощи — миллионы апельсиновых и лимонных деревьев, исходивших ранней весной таким густым, пьяным, эфирным благоуханием, что проезжавший путник чувствовал себя мухой, увязшей в драгоценном цветочном меду. Правильные, вычерченные словно по линейке Пифагора квадраты виноградников охранялись высокими черными кипарисами, стоявшими на часах, точно стражи тайного ордена. Именно здесь, в этом пряном узле ветров и лоз, прадеды барона основали знаменитый винзавод. Легенда гласила, что рецепт густого, маслянистого, сладкого вина им передал в 1192 году сам Ричард Львиное Сердце, заехавший сюда по пути с Кипра: английский монарх, чья голова кружилась от провансальского солнца не меньше, чем от ударов сарацинских палиц, поцеловал тогдашнего Когтиусака в небритую щеку и молвил: «Запомни, барон, кислятиной спасаются только плебеи, господа же пьют сахар, перебродивший в кровь». Восемь веков кровь впитывалась в эту землю, удобряя виноград; восемь веков замок отбивался от осад, регенерируя после каждого штурма с упорством ящерицы, отращивающей хвост.

И вот теперь, в прохладном полумраке каминного зала, на шелковых перинах лежал нынешний барон Когтиусак — и ощущал себя полным ничтожеством.

Пламя факелов под сводчатым потолком тревожно трепетало, озаряя родовой герб: щит, на котором две ощеренные кошачьи лапы сжимали перекрещенные тонкие шпаги, до странности напоминающие торчащие усы драчливого кота. «Кошачьи когти треплют кошачьи усы — недаром мы Когтиусаки», — говаривал его покойный батюшка, опрокидывая очередной кубок кипрского нектара. Но сейчас геральдический кот на стене казался барону не грозным, а испуганным, словно его только что застигли на кухонном столе за поеданием краденой сосиски.

Барон лежал на спине, уставившись в балки темного дуба. В висках его, как тяжелый бронзовый молот, стучала вселенская, непереносимая, метафизическая тоска — та самая тоска, от которой в романах Достоевского студенты с топорами выходят на лестничные клетки, а праведники уходят в глухие скиты есть сырую траву.

Виной тому была дуэль. Проклятая, нелепая дуэль с Маркизом де Лякэт в пригороде Парижа. Но даже не сам поединок, закончившийся тривиальной царапиной на кружевном манжете маркиза, а то, что последовало после. Когда они брели в предрассветном сыром тумане мимо кладбища Монмартр, им навстречу из белесой хмари вынырнул сухопарый старик в ослепительно белых, нездешних одеяниях. Старик не просил милостыни.

Он остановился, вперил в барона два бесцветных, лишенных зрачков ока и произнес голосом, в котором слышался скрежет тектонических плит:

— Ты ищешь форму, Когтиусак, но забыл субстанцию. Слово уже взведено, курок спущен. Жди наступления.

Барон тогда выругался и потянулся к эфесу, но старик растаял в тумане, словно был не человеком, а каплей вытекшего из бочки эфира. А на следующий день глупая кузина потащила его в салон мадам Ленорман. Знаменитая прорицательница долго тасовала засаленную колоду, раскладывала на зеленом сукне гробы, башни и лилии, а затем вдруг побелела, уронила карту Косы и зашептала деревянным, механическим шепотом:

— Рыжий огонь от красного Марса сожжет сердце, погруженное в двойственность бытия...

«Двойственность бытия! — в бешенстве думал Когтиусак, ворочаясь на взмокшей подушке. — Что за паскудный парижский жаргон! Почему не сказать прямо: тебе отрубят голову, или ты заболеешь инфлюэнцей, или у тебя скиснет прошлогодний мускат? Нет, нужно вбить в голову этот марсианский огонь! Кажется, это во мне теперь выжжено каленым железом. Я и не хотел запоминать — а оно зудит, как блоха под кирасой!»

Но худшим ударом было исчезновение Кота де Рыжака.

Де Рыжак, верный собутыльник, бретер, циник и бабник, пропал в Париже так внезапно, словно провалился в складку на скатерти мироздания. В последний раз его следы вели в меблированные комнаты отеля «Парижские грезы» — заведение сомнительной репутации и несомненного очарования. Номер де Рыжака, когда туда ворвался барон с полицией, явил взорам зрелище великого пост-вакхического апокалипсиса. Все, что могло стоять торчком в этой комнате, стояло колом, нарушая законы тяготения; ковер был погребен под холмами пустых бутылок из-под вдовы Клико; стол напоминал поле битвы при Маренго, заваленное полуобглоданными рябчиками, омаровыми панцирями и засохшими пирожными.

Свидетельства очевидцев напоминали протокол Вавилонского столпотворения. Слуга-коридорный клялся Распятием, что видел, как де Рыжак на рассвете покидал отель, опираясь сразу на двух девиц с желтыми билетами и такими декольте, в которых поместилось бы спасение Франции. Второй лакей, истово крестясь, уверял, что около трех часов ночи во внутреннем дворе раздался грохот сокрушительного падения, звон разбитого стекла и многоэтажное, богохульное чертыхание: по его версии, де Рыжак, пытаясь достать созвездие Большой Медведицы, вывалился из окна аккурат на мусорный ящик, спружинил, с руганью поднялся, вслепую протаранил черный ход и растворился в парижских трущобах.

Иностранные постояльцы внесли свой вклад в хаос. Чопорный англичанин с бакенбардами цвета сырой свинины цедил сквозь зубы на чудовищном наречии:

— Коньяк, красный вин, шампанский игра, телки в светелке, что есть не хорошо гулящий баб! Джентльмен упаль, джентльмен пропаль, олл райт, комедия капут.

Итальянец же лишь закатывал глаза, всплескивал руками и лепетал что-то о суккубах, венецианском карнавале и мефистофельском хохоте, раздававшемся из замочной скважины вплоть до утренней зари.

Де Рыжак исчез. И мир вокруг барона дал трещину. Всё поползло, как подгнившая штукатурка.

Возвращение в марсельский замок не принесло покоя: сама твердыня, стоявшая восемь сотен лет, вдруг начала издавать звуки, приличествующие не благородному замку, а расстроенному клавесину в доме умалишенных.

Барон с досадой хлопнул в ладоши. Звук хлопка эхом метнулся под своды, спугнув задремавшую в углу моль. Слуга в ливрее с оторванной пуговицей появился мгновенно, согнувшись в подобострастном поклоне.

— Сен Мартена ко мне. Живо.

Управляющий замком, господин Сен Мартен — человек с лицом сушеным, как инжир, и глазами бывалого инквизитора, успевшего разочароваться в загробной жизни, — вошел неслышно, точно кошка, шурша черными шелковыми чулками.

— Вы звали меня, господин барон?

— Звал, черт бы тебя побрал, звал! — Когтиусак резко сел на кровати, спустив босые волосатые ноги на медвежью шкуру. — Садись и докладывай. Вчера в подвале снова выло?

— Не выло, господин барон, — холодно, с педантичностью нотариуса поправил управляющий. — Кричало. И, осмелюсь заметить, не просто кричало, а издавало членораздельные возгласы. То мужской тенор, переходящий в фальцет, то женское контральто, полное непотребной страсти и раздражения.

— Ты бредишь, Сен Мартен! — рявкнул барон, сверкнув глазами. — Крысы! Вы расплодили в замке крыс размером с доброго спаниеля! Они жрут мои сухари и визжат на разные голоса, пока делят окорок!

— Осмелюсь возразить вашей милости, — Сен Мартен даже бровью не повел. — Крыс в замке нет уже полгода. Зато кошек во дворе развелось столько, что ступить некуда. Они, шельмы, питаются исключительно требухой с кухни, наглеют сверх меры, а по ночам устраивают такие амурные концерты и сатурналии, что караульные крестятся и читают отходную. Проблема нашего поместья нынче — не грызуны, а кошачий блуд.

— Так, может, это твои кошачьи блудники пролезли в подвал и орут там дурными голосами?!

— Кошки не ругаются по поводу наследства, господин барон, — сухо отчеканил управляющий. — Я стоял у двери и явственно слышал спор. Ругались яростно, я бы сказал — с академическим пылом.

— По-французски?

— Я не берусь судить, монсеньор. Язык был похож на латынь, перемешанную с базарной бранью марсельских матросов и птичьим щебетом. Но стоило мне взяться за скобу двери — всё смолкло. Словно обрезали.

— А замок? — барон нахмурил брови так, что они слились в одну черную волосатую гусеницу. — Тот чертов замок, который какой-то мерзавец повесил на мои винные погреба? Он всё еще там?

— Висит, ваша милость. Как влитой.

— И что, за две недели во всем Провансе не нашлось слесаря, способного расковырять кусок железа?! Срубить засовы к чертовой матери! Разнести петли кувалдами! Поставить наш, добрый дубовый засов с пудовым тулонским замком! Вы что там, ослепли от лени? Кузнец ваш опять из винного погреба не вылезает?

Сен Мартен тяжело, почти скорбно вздохнул:

— Кузнец Жан, да будет известно господину барону, вот уже три года как дал обет у гроба святого Виктора: вина в рот не берет, пьет исключительно студеную колодезную воду и жует можжевеловые ягоды. Мастер он великий, его дед в Дамаске ковал ятаганы для турецкого паши. Но этот замок… этот замок не из железа, монсеньор.

— А из чего же он? Из марципана?!

— Он сделан из металла, которого Жан никогда не видывал.

Цвет у него странный — матовый, пепельно-синий, не ржавеет, не звенит, а если по нему ударить зубилом — от зубила летят куски, а на замке не остается даже царапины. А гвозди… монсеньор, я прожил на свете пятьдесят лет, но таких гвоздей не создал бы и сам Люцифер.

Барон захохотал, но смех его прозвучал натужно и глухо:

— Гвозди его испугали! Чем тебя не устроил обыкновенный кованый гвоздь, старый ты дурень?

— Тем, господин барон, что у этих гвоздей круглая шляпка с крестообразным надрезом, а тело их… тело их покрыто спиральной резьбой, правильной и мелкой, как чешуя змеи! Они не вбиты в дерево, они будто ввинчены в вековой дуб непонятной дьявольской силой! Жан три часа ломал клещи. Гвозди не гнутся. Пришлось взять пилы, вырубить кусок дверного косяка толщиной в два вершка, выломать к чертям собачьим всю плаху вместе с этим железным уродством, навесить новую дубовую дверь на кованых петлях и запереть ее нашим монастырским замком о трех ключах. Мы закончили в полночь, барон. Я лично запер дверь и положил ключ под подушку.

Сен Мартен помолчал, облизав пересохшие губы. В камине с сухим треском лопнуло полено, рассыпав по золе рубиновые искры.

— И что же? — тихо спросил Когтиусак, и спина его покрылась противным холодным потом.

— В шесть утра я спустился проверить. Наша новая дубовая дверь стояла на месте. Наш монастырский замок лежал на каменных ступенях — раскрытый, будто его коснулись перстом. А на скобах… на скобах снова висел тот самый пепельно-синий замок. С теми самыми винтовыми гвоздями.

— А срезанный? — вскричал барон, вскакивая на ноги. — Тот кусок косяка с первым замком, который вы выпилили вчера?! Покажи мне его! Немедленно!

— Исчез, господин барон, — развел руками управляющий, и в глазах его мелькнул древний, первобытный ужас пастуха, увидевшего в небе два солнца. — Я положил эту дубовую чурку у себя в кабинете, на сундук, прямо под распятием. Вышел во двор на три минуты — справиться у кухарки насчет каплунов к вашему столу. Возвращаюсь — сундук пуст. Только пыль лежит ровным слоем, будто на нем сто лет ничего не стояло.

Барон Когтиусак замер посреди залы. Слова мадам Ленорман: «… сердце, погруженное в двойственность бытия», — внезапно вспыхнули перед его внутренним взором багровыми буквами. Пространство дрогнуло. Он вдруг с ошеломляющей ясностью понял: замок больше не принадлежит ему. Камни, стоявшие восемьсот лет, были преданы. Сам язык, на котором эти камни были поименованы, дал сбой. Кто-то зашел в его дом не через ворота, не сквозь амбразуры, а через самый фундамент языка — через саму возможность называть вещи своими именами. Кто-то вешал замки, изобретенные в еще не наступивших столетиях, и ввинчивал железо, не знавшее молота кузнеца.

Это не была осада смертных врагов. Это было наступление. Неведомая, безжалостная, лишенная плоти реальность шла на штурм его родового гнезда, поднимаясь из сырых погребов, где сладко бродило вино Ричарда Львиное Сердце.

Барон расправил плечи, натянул тяжелый бархатный шлафрок и крикнул голосом, в котором ярость отчаянно пыталась заглушить трепет смертного естества:

— Врешь, Сен Мартен! Пока я жив — в этом замке командую я, а не парижские ведьмы и не подвальные черти! Эй, бездельники! Факелы сюда! Живее! Жирнее смолы! И захватите добрый бердыш!

Мы спустимся вниз и лично спросим у этого замка, по какому праву он висит на дверях барона Когтиусака!

Огонь взметнулся в руках испуганных слуг. Смола зашипела, роняя на каменные плиты черные, вонючие слезы. Впереди, выставив вперед факелы, словно копья, они двинулись к темной пасти лестницы, ведущей туда, где в ледяном чреве скалы затаилось нечто, не имеющее имени на французском языке. Наступление началось.