Глава 11: "Закон сна"

Сон — это не отсутствие бодрствования, но изнанка бытия, где грамматика мира сбрасывает ржавые латы причинности и обнажает свою истинную, хрящевую плоть. В этой зоне, где звуки сплетаются с корнями кипрских олив, а слепой кошачий писк отзывается эхом в сводах древних библиотек Александрии, Учитель возник из трещины между вздохом и тишиной.

Он стоял над деревянным ящиком у порога дома на Декелия Роуд, держа в руке нечто древнее, выцветшее от прикосновений вечности — черепаший панцирь, в чьих потрескавшихся узорах спал зашифрованный алфавит судеб.

— Зачем эти кружения, Учитель? — выдохнул Маркиз, сжимаясь в комочек слепой плоти посреди шершавых досок. — Разве в синтаксисе КОФТа или холодных лабиринтах ШИЗО недостаточно чистого знака? К чему эта ссылка в слепоту, к чему тепло материнского молока после благородного вкуса бордо и прохлады дуэльной стали? Разве мой прошлый путь был порочен? Фрак сидел безупречно, шпага пела в руке, а пуля… пуля — лишь случайность, оплошность литого свинца.

Учитель улыбнулся так, как улыбаются судьи, выносящие приговор еще до того, как обвиняемый родился. Его голос звучал не в ушах, а в самом костном мозге вселенной:

— О, смертные и те, кто примеряет их шкуры! Вы цепляетесь за плоскую линейку причин и следствий, как утопающий за соломинку глупого «если бы». Если бы не пуговица, Когтиусак лежал бы в могиле; если бы не вино, я не сказал бы лишнего. Какая наивная детская вера в механику! Истинный закон мира — Закон Сна.

Учитель наклонился ближе, и панцирь в его руке зашелестел сухими страницами забытых манускриптов.

— Событие — финальный выстрел, падение империи, рождение слепого котенка — совершается в высших сферах прежде, чем о нем пропоет петух. А затем все нити времен, все паутины следствий тянутся к нему назад, как голодные реки к океану. Ты убит на дуэли там, в туманном зазеркалье прошлого, но это событие уже забросило свой якорь сюда, в этот деревянный ящик. Твое слепое детство, твои метания по кошачьим спинам, взросление, царствование и снова смерть — всё это лишь круги на воде, расходящиеся от одного-единственного удара камня, брошенного рукою Рока. Круги эти предопределены, Маркиз. И карты мадам Ленорман уже разложили пасьянс твоего возвращения.

Маркиз сжался. Мысль о том, что он — лишь эхо выстрела, летевшее задом наперед по оси времени, обожгла его острее кошачьего когтя.

— Ленорман… — прошептал он. — Я помню слухи. Говорят, она читает книгу звезд по трещинам на панцире рептилий и по картам, на которых нарисованы чудовища. Но зачем мне её пророчества теперь, когда я не вижу даже собственного хвоста?

— Чтобы напитать твою новорожденную плоть синтаксисом неизбежного, — строго отчеканил Учитель и вознес панцирь над ящиком. — Слушай же. Кот де Рыжак испил свою чашу, Когтиусак прошел сквозь зеркала, Котбром растворился в преисподней цифр. Теперь твоя очередь. Какая сторона панциря тебе милее, господин поэт?

— Мне не нужны края, — в отчаянии пискнул Маркиз, вспоминая блеск салонов и тяжелый бархат портьер. — Я привык быть в центре внимания! Пусть будет центр.

Учитель кивнул, словно утверждая подпись под смертным приговором, и произнес слова, от которых воздух над Ларнакой замерз, превратившись в хрустальные бусы:

— *«В центре теряется желудок, и Сатурн пригибает к земле желтый пестик цветка»*.

Маркиз замер. Вспышка холодного света пронзила его крошечную, еще не знающую имен черепную коробку. Где-то там, за пределами ящика, тяжело и бездушно ворочался Сатурн — планета-пожиратель, древний бог, жрущий собственных детей, а хрупкий желтый жасмин у крыльца вдруг показался ему писчим пером, которым кто-то невидимый выводит на теле земли новую, страшную главу романа, где нет ни возврата, ни пощады, а есть лишь чистая, неумолимая власть Слова.