Глава 15: "Сплошь негодяи в доме"

Слово не есть тень мысли; слово есть сама плоть мира, его первозданный каркас и его ядовитая ржавчина. Тот, кто бросает во вселенную имя, творит реальность или низвергает её в хаос, ибо язык правит богами, а смертные — лишь дрожащие буквы на выжженном пергаменте судеб. В комнате отеля «Парижские грезы» воздух был густ, как запекшаяся кровь, и пропитан испарениями кислого бургундского, утренней тоски и разложения.

Здесь, над зеленым сукном карточного стола, где каждая карта была тонким надгробием чьей-то надежды, сошлись трое паломников бездны. Время здесь не шло — оно жужжало назойливой мухой в разбитом бокале из-под Клико.

Англичанин лорд Генри Байрон, чей лоб был изборожден складками глубочайшего декадентского отчаяния, внезапно выпрямился. Его пальцы, унизанные перстнями с тусклыми камнями, замерли над колодой. В его глазах помутилось от смеси никотина, алкоголя и вековой британской спеси.

— Вы, господин де Рыжак, — проскрежетал он на ломаном, израненном чужими падежами французском языке, — есть порядочная pig, что на вашем варварском наречии означает свинья. С вами садиться за один стол — всё равно что делить ложе с трупом. Вы передергивать карта! Я внимательно следить за прикупом, и дама там вовсе не лежала, чтобы её брал ваш жульнический палец!

За столом воцарилась тягостная тишина, густая, как вар. Трое мужчин — француз Кот де Рыжак, англичанин Байрон и утонченный итальянец Джакопо Данте, чей голос всегда звучал тише шелеста осенних листьев в Равенне, — оказались сведены сюда нелепой волей случая. Они искали литературных высот и международных контрактов, но обрели лишь похмельный бред в номерах с облупленной штукатуркой. Утро встретило их мокрыми простынями, пахнущими дешевым шампанским и женскими духами, и липким ужасом небытия.

Де Рыжак, чья душа после бурной ночи с парижскими мамзелями трепетала, как порванная струна лютни, взвился на стуле. Последняя партия была для него границей между бытием и долговой ямой. Проигрыш означал не просто нищету; он означал стирание его имени из книги живых.

— Лорд, у вас вместо мозга — остывший пудинг! — зашипел француз, обнажая желтоватые клыки. — Нам, сынам Франции, прекрасных дам всегда хватает без ваших убогих манипуляций с колодой. Вы просто не умеете считать карты, потому что ваша голова забита туманами Лондона и овсяной кашей!

Итальянец Джакопо, пытавшийся перевести поэзию Байрона на латынь итальянского Ренессанса, примирительно поднял тонкую, белую руку, словно жрец, останавливающий жертвоприношение:

— Успокойтесь, господа. Слово, брошенное в гневе, пускает корни в аду. Давайте разойдемся по-хорошему, пока грамматика нашего спора не переросла в кровопролитие.

— Расходиться гуд, — прорычал англичанин, упираясь взглядом в пустые бутылки, как в надгробные плиты. — Но я хотеть за последний партия мани! Все деньги должны вернуться к тому, кто владеет истиной.

— Мани? Фига в кармане — вот ваше жалование, милорд! — цинично хохотнул де Рыжак, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Язык сорвался с цепи. Больше не было дипломатии, не было издательских планов. Осталась лишь чистая, обнаженная стихия взаимных проклятий, где каждое оскорбление обретало плоть, превращая комнату в зверинец.

— Вы есть пустой, надутый французский лягушка, возомнивший себя орлом! — перешел на крик лорд Байрон, стукнув кулаком по столу так, что зазвенели хрустальные осколки.

Де Рыжак парировал удар с яростью раненого зверя, выплевывая слова, как уголья:

— А вы — конопатая, породистая английская глиста, выползшая из сырого торфяника!

— Сукин сын! — взревел поэт империи.

— Бекон без хрена с гнилыми яйцами! — парировал француз, и в этом диком сочетании прозвучало всё презрение веков к сырой британской плоти.

Слова висели в воздухе тяжелыми свинцовыми каплями. Комната сжималась, стены истончались, являя за собой изнанку мира, где нет ни победителей, ни проигравших, а есть лишь три тени, запертые в клетке чужого языка, который безжалостно перемалывал их жизни в ничто.

— Постойте, а как же Шестая и Седьмая расы?! — взвизгнул Маркиз, чувствуя, как в его крошечной кошачьей макушке от исторического невежества шевелятся зачатки еще не пробившихся ушей. — Мы что же, застрянем на Пятой, как захудалый водевиль в провинциальном театре имени Гоголя, и никто даже не увидит рассвета атлантических реликтов?

Учитель остановился на самом краю бытия, где светло-голубая кафельная дорожка Ларнаки внезапно обрывалась у порога вечности.

— Шестая и Седьмая, дорогой мой маркиз, — снисходительно бросил он через плечо, кутаясь в мантию из чистой синтаксической пыли, — это коренные расы. Они придут своим чередом, когда человечество наконец устанет изобретать велосипеды и примется за велосипедные цепи кармы. Не суетитесь. У нас с вами впереди еще вечность для бесед о высоком — например, о том, почему в супе из шампиньонов всегда оказывается больше метафизики, чем в трудах иных философов.

С этими словами Учитель повернулся и… пошел *вверх*.

Да-да, именно вверх, попирая ногами не только земное притяжение, но и здравый смысл всех энциклопедий мира вместе взятых. Его деревянные подошвы мерно ступали по невидимым ступеням прямо в раскаленное кипрское небо, и с каждым шагом сухой стук дерева о кафель превращался в мощный, раскатистый хлопок гигантских птичьих крыльев. То ли архангел с сомнительным прошлым, то ли степной орел Ницше, то ли гигантский ибис Тота взмывал над Декелия Роуд, оставляя за собой шлейф из павлиньих перьев и запаха типографской краски.

«А как же карты?! — отчаянно забился в слепой груди котенка голос былого денди. — Кто же мне раскинет мадам Ленорман?! Без карточного расклада моя кошачья судьба — лишь неразборчивая мазня на полях черновика Господа Бога!»

Он хотел крикнуть это во весь голос, но вместо величественного баритона из горлышка вырвался лишь жалкий, булькающий писк недобитого мышонка.

А мир вокруг уже спешно сворачивал свои декорации. Белое молоко материнского тумана вновь поплыло перед глазами, затапливая Галактики, Кофт, Шизо, жёлтый жасмин и самого Сатурна с его неутомимым аппетитом. Тьма мягко, но неотвратимо накрыла ящик, стирая грань между прошлым маркизом, нынешним слепым котенком и будущим обитателем вечности.

Зрение погасло окончательно. Но там, где бессилен глаз, просыпается ухо.

И в наступившей абсолютной темноте для Маркиза остались только звуки: далекий плеск волн оземь ленивого средиземноморского прибоя, тихое, ритмичное сопение спящей кошки-матери, скрип деревянных половиц под лапой рока и — где-то совсем высоко, над крышами Ларнаки — медленные, величественные хлопки птичьих крыльев, уносящие Учителя в ту главу, где слова наконец перестают нуждаться в бумаге.

Слово не отражает реальность — оно её насилует, рождает и погребает под обломками собственной грамматики. То, что извергло себя из уст за карточным столом, не было простым спором о крапленых картах; это был акт мироздания, где каждый согласный звук забивал гвоздь в гробницу бытия, а гласная — прорезала в небесах черную брешь небытия. Язык есть тюрьма, в которой боги томятся под надзором собственных определений, и горе тому, кто осмелится переставить подлежащее и сказуемое в предписанном роком синтаксисе.

Кот де Рыжак стоял в стороне от собственного трупа, ощущая, как остывает не воздух комнаты, а сама ткань времени. Он видел себя со стороны — жалкую кучу серой шерсти, пропитанную запахом дешевого шампанского и тлена, которую англичанин Байрон и итальянец Джакопо с омерзением и страхом заворачивали в мокрое, липкое одеяло. Они спешно затирали кровь с дощатого пола, но эта возня принадлежала прошлому, выцветшему и ненужному, как выброшенный черновик поэмы. Он выпал из грамматического строя земной жизни, став невидимым для тех, кто продолжал жульничать в преддверии могилы.

Но пустота длилась недолго. Пространство отеля треснуло, обнажив изнанку — ту самую лабораторию смыслов, где глаголы обретают плоть, а падежи управляют движением звезд.

Из мерцающего марева шагнули две фигуры. Поскольку шел счет великим циклам, и число пятнадцать замыкало очередной круг мистерии, явились обе стражи порога — две незнакомки, чьи имена были вписаны черным по белому в запредельные книги ШИЗО.

Первая — Биопсихолог, или просто Бипс, сотрудница Лаборатории Управления Чувствами (ЛУЧ) — была облачена в длинное до пят белое одеяние, облегающее ее совершенный стан, словно змеиная кожа. На ее смуглой шее вздрагивали тяжелые ожерелья из застывших слез вселенной. Черные волосы, заплетенные в бесчисленные косички, падали на плечи короной ночи, а над челом возвышался блестящий, переливающийся всеми цветами радуги венец, из которого вырастали два громадных буйволиных рога. Между ними, удерживаемое невидимым магнитом воли, висело тяжелое багровое солнце — красный шар, соразмерный человеческой голове. Тонкие брови, прямой нос и глаза, подобные угольям, тлеющим под пеплом вечности, выдавали в ней жрицу из забытых династий.

Рядом с ней ступала вторая незнакомка — таинственная вестница глубинной структуры языка, чье имя звучало как шорох падающего листа папируса — Фонетика. Она была одета в платье цвета грозового неба, сотканное из пауз и знаков препинания; на ее груди покоилась цепь из серебряных фонем, а в руке она держала стило, способное переписать саму судьбу. Ее лик был чист и холоден, как математическая формула, а в глазах отражались бесконечные ряды непроизнесенных букв.

— Дорогой де Рыжак, — произнесла Бипс голосом, в котором звенел металл подземных сокровищ. — Не удивляйтесь этой архитектуре распада. Ваше тело в КОФТе уже ждет своего часа, а Кон подогнал к воротам Душевоз. Эксперимент идет строго по синтаксическому плану Учителя.

Фонетика лишь кивнула, и от этого движения в углах комнаты опали невидимые тени, превратившись в запятые.

Де Рыжак, переведя ошарашенный взгляд с одной на другую, пробормотал, пытаясь удержать остатки светского лоска:

— Красивые девчонки… одна на египтянку смахивает, другая — будто сошла со страниц запрещенного фолианта по черной магии. Где-то я в книжках видел такие наряды, еще когда волочился за маркизами в садах Тюильри.

— Ты проницателен, де Рыжак, — усмехнулась Бипс, поправляя тяжелый красный шар на короне. — В свое время жена египетского фараона скопировала мой гардероб с подлинников высшего мира. Земляне наивно полагают, что это одеяние богов, забывая, что боги — лишь рабы грамматики.

— Но я не понимаю, — простонал кот-аристократ, чувствуя, как рассыпается его привычный мир, — что со мной происходит? И что здесь делает эта вторая молчаливая дама? Кто вы обе такие? Я устал от загадок!

Фонетика слегка улыбнулась уголками губ, и ее голос прозвучал эхом в пустых коридорах разума:

— Я — страж чистоты звука. Без меня слово осталось бы немым криком в грязи. Мы — сотрудники ЛУЧ и ШИЗО. Наша задача — исследовать, как психобиологическая плоть адаптируется к чистой силе языка, когда старые оболочки сгорают в топке времени.

— Как-то умно закручено, — смущенно помотал головой де Рыжак. — Я ничего не понял из ваших речей, кроме того, что одна из вас Бипс, а вторая, видимо, ее строгая сестра по разуму. Меня вообще смущает, когда женщины слишком умны. По моему опыту, самые пленительные создания должны обладать ангельской прелестью и благородным отсутствием мысли, а умные — наводить тоску. А тут какое-то издевательство над законами природы!

Бипс рассмеялась, и звук этот был подобен удару хлыста по зеркалу:

— О, господин де Рыжак! Вам предстоит столкнуться с таким количеством исключений из ваших земных правил, что скоро вы забудете само слово «логика». Перед вами откроется вселенная, где глаголы кровоточат, а существительные убивают без ножа.

Де Рыжак тяжело вздохнул, глядя на свои полупрозрачные лапы:

— Да насмотрелся я на этот мир с лихвой! Чего только не повидал на своем веку, даже устал до тошноты. Мне что космос, что репей в придорожных кустах — всё едино. Винишка я перепробовал такого, о котором здешние обыватели и мечтать не смеют, — нектара, от которого плакали короли. Женщины любили меня, а я — их, расточая жизни и состояния. Все сладости греха испиты до дна, и в чаше не осталось ничего, кроме осадка.

Фонетика шагнула вперед, и ее голос прозвучал как приговор, облеченный в совершенную форму:

— Человек не есть случайный сгусток плоти, де Рыжак. Человек есть центральная фигура, вокруг которой конструируется весь бесконечный универсум. Каждое твое слово держало этот мир от падения в хаос.

Кот криво усмехнулся, в нем на мгновение проснулся прежний парижский франт, которому плевать на метафизику, если у него помяты усы:

— Брр… а попроще нельзя изъясняться, прекрасные дамы? Без этих ваших космических завихрений. Сказали бы лучше что-нибудь человеческое… Например: «Господин де Рыжак, черт побери, как восхитительны ваши усы!»