Глава Двадцать Один: "Схоластическая тайна. Родня"

В великих спорах об универсалиях, сотрясавших гулкие аудитории Сорбонны и монастырские скриптории Клюни, ни Росцелин, ни благочестивый Ансельм Кентерберийский, ни даже лукавейший Пьер Абеляр так и не дерзнули заглянуть в самую пасть метафизического зева. Они спорили: предшествуют ли Имена вещам (universalia ante res), пребывают ли они в самих вещах (in rebus) или плетутся следом, словно нищие приживалы (post res)? Жалкая слепота чернильных душ!

Имя не предшествует вещи и не следует за ней. Имя и есть единственная вещь, обладающая плотностью; весь же зримый подлунный мир — с его марсельскими фортами, баронскими титулами, жареными каплунами и пушечным чугуном — есть лишь затянувшийся выдох первозданной гласной. Смерть в этой системе координат не является ни трагедией, ни переходом в загробные кущи; смерть есть всего-навсего грубая синтаксическая правка. Корректор мироздания вычеркивает из текста тяжеловесное, скрипучее существительное мужского рода и заменяет его на гибкое, текучее, усатое междометие.

Барон Когтиусак постиг эту схоластическую тайну не через латинские кодексы Фомы Аквинского, а через шесть дымящихся дыр в собственном бархатном шлафроке.

— —————————

Он стоял — вернее, парил на высоте полутора локтей над каменными плитами подвала — и с любопытством провинциального зеваки взирал на свой собственный бренный остов.

Тело барона лежало на ступенях винтовой лестницы в весьма небрежной позе. Грудь его, пробитая навылет бандитским свинцом, походила на днище старого дуршлага, из которого лениво сочилась густая, темная юшка; Сен Мартен и слуги застыли рядом, остекленев в позах античных сатиров, сраженных тифом. Но самое занятное заключалось в том, что мертвое лицо Когтиусака продолжало глумливо ухмыляться, а его правый глаз — круглый, зеленовато-кошачий — методично, с тактом марсельского маятника, подмигивал в пустоту.

Шайка Жака Резака с проклятиями, топотом босых пяток и стонами раненого в ляжку атамана в панике выкатывалась из замка наверх. Они уходили с пустыми руками, провонявшие порохом и поражением, перешагивая через трупы, которые для них были лишь падалью, подлежащей погребению на пустошах. Разбойники бежали сквозь залы и стены, не замечая главного. Ибо для смертного ока реальность замкнута в три убогих измерения; Когтиусак же теперь находился в том трансцендентном зазоре, где плотность и прозрачность сливаются в единую субстанцию.

Стены подвала истончились до толщины папиросной бумаги. Через дверной проем барон отчетливо видел то, что для разбойников Жака осталось слепым пятном.

В самом центре гигантского винного склада стояла колоссальная, переливающаяся полированным палисандром и слоновой костью рулетка. Ее многослойные круги медленно, со звоном золотых колокольчиков вращались в противоположные стороны. Внешнее колесо несло на себе пятьдесят шесть карт Младших Арканов, где оловянные рыцари бряцали мечами о кубки; средний диск из черного янтаря кружил двадцать два пламенеющих клише Великих Арканов; а в самой сердцевине, вместо привычного шарика, лениво ворочалась исполинская живая Черепаха Ло Шу. На ее нефритовом панцире, испещренном созвездиями и триграммами, кружился крошечный, размером с горошину, шарик из чистейшего самородного берилла.

Возле рулетки стояла госпожа Ленорман. На великой парижской сивилле был надет черный кружевной капор и шаль цвета запекшейся крови; сухими, унизанными аметистами пальцами она ловко подталкивала шарик костяной лопаткой. Рядом с ней, заложив руки за спину, возвышался тот самый сухопарый старик в белом стихаре, что встретился Когтиусаку на монмартрском туманном тракте.

Но подлинным средоточием чертога — его неподвижным, царственным нервом — был Тэнео эль-Таррого, герцог Буссеро.

Он восседал на ступенчатом помосте, сложенном из фолиантов Альберта Великого и черных базальтовых плит. Его камзол цвета воронова крыла был небрежно распахнут, обнажая смуглую грудь, лоснившуюся от мирры; в длинных, аристократических пальцах он крутил тяжелый перстень с печатью Соломона, а взгляд его темных, бездонных очей был устремлен в самую глубь призрачной грудины Когтиусака — туда, где еще недавно билось упрямое дворянское сердце.

А у ног герцога, обвив его сапог тяжелыми, шелковыми бедрами, возлежала Она.

В этой главе властвовала единая и неделимая стихия полуденного греха — Смуглая Госпожа Юга. Ее нагота была укрыта лишь тончайшей вуалью из черного гипюра, которая не прятала, но вызывающе подчеркивала каждую сладострастную выпуклость ее зрелой, пылающей плоти. Ее кожа пахла растертым мускатным орехом, диким шафраном и животной истомой; роскошная, тяжелая грудь с сосками цвета перезрелой вишни бесстыдно вздымалась при каждом вдохе, касаясь бархата герцогских панталон. Она лениво потягивалась, как сытая львица, запуская пальцы с хищными алыми когтями в темные кудри Буссеро, и ее влажные, пунцовые губы кривились в улыбке столь откровенной, столь порочной похоти, что даже бесплотная душа барона почувствовала, как по ее фантомным жилам пробегает электрический ток первобытного вожделения.

— Ну как, господин бывший барон? — нарушил тишину седой старик голосом, напоминающим скрежет железных полозьев по мерзлому гравию. — Понравился вам Душевоз?

— Какой еще, к чертовой матери, Душевоз? — проскрипел бесплотный Когтиусак, подплывая ближе к рулетке и с удивлением замечая, что слова его звучат не в воздухе, а прямо в мозгу собеседников.

— Тот самый, в чьем тигле сгорело ваше ветхое сердце, — сладко пропела госпожа Ленорман, щелкнув ногтем по нефритовому панцирю черепахи. — Или вы запамятовали парижское прорицание? «Вы балансируете между жизнью и смертью в фамильном замке...»

— Так это вы подменили фамильное полотно?! — взъярился барон, указывая бестелесным перстом в сторону парадного зала. — Вместо благословенного короля Людовика и преосвященного кардинала подсунули мне летающую трубу с кошачьими мордами и огненными хвостами?!

— Ты глуп, как провансальская репа, барон, — холодно и лениво уронил герцог Буссеро, не отрывая руки от бедра смуглой красавицы. Женщина под его ладонью сладострастно выгнулась, издав низкий горловой стон, от которого хрустальный шарик на рулетке дернулся и перескочил в соседнюю ячейку. — Картина — это не холст, намазанный маслом. Картина есть оптическая ловушка для дураков, возомнивших, будто династии имеют значение. Ты избран для трансмутации, Когтиусак. Не потому, что ты велик, а потому, что ты пуст. Ты идеальный сосуд для глагольного спряжения.

Старик в белом шаркнул ножкой, склонив лысый череп:

— Позвольте представиться по всей форме, монсеньор бестелесный. Я — Учитель. Возглавляю КОФТ — Комитет Онтологической Фиксации Творения. В Марсельском Таро, кое госпожа Ленорман столь остроумно механизировала в виде сего игорного стола, моя скромная персона занимает Пятый Аркан. Меня зовут Первосвященник. Или Иерофант, если вам угодно щегольнуть греческим выговором.

— И какую же ересь вы исповедуете, святой отец? — съязвил барон. — Чему учите в своем комитете?

— Ничему не учу. И никакой веры не проповедую, — отрезал Учитель. — Ибо всякий, кто берется учить смертных, множит энтропию и сеет ложь. Всякий, кто проповедует истины, вещает от имени самозваных кумиров. Моему Первосвященнику в предвечной восьмерке всегда противостоит Луна. Луч Творения нисходит от непостижимого Абсолюта вниз — через Солнце, через планетарные сферы — и упирается прямиком в Луну, этот космический магнит, высасывающий из человечества всю органическую силу...

— Оставьте вашу космогонию немецким профессорам! — перебил Когтиусак, чья картежная натура взяла верх даже над фактом собственной физической кончины. — Луна себе светит, собаки на нее лают, бабы по ней кровью исходят — эка невидаль! Мне куда интереснее крутануть ваше чертово колесо! Я при жизни в Пале-Рояле завсегда ставил на черное тринадцать. И непременно прикупал четырнадцать ради страховки. Душа горит — дайте метнуть шарик!

Смуглая вакханка у ног герцога звонко, раскатисто расхохоталась. Она приподнялась на локте, и ее неприкрытая грудь колыхнулась с такой дразнящей тяжестью, что воздух вокруг нее вспыхнул искрами чистой амбры.

— Погляди на него, Тэнео! — промурлыкала она, облизывая пухлые губы и пожирая призрака горящими глазами. — В нем еще дымится самец! Дырок в брюхе на полдюжины ливров свинца, а он всё жаждет дернуть Фортуну за подол! О, мой герцог, какой великолепный зверь пропал бы даром, если бы ты не вписал его в Книгу Преображений! Я бы сама взяла его на поводок… но кошачья шкура пойдет ему куда больше дворянского шлафрока!

— Все верно, барон, — сухо кивнул Учитель, пропуская мимо ушей сладострастные излияния наложницы. — Тринадцатый номер — это Смерть. Четырнадцатый — Умеренность, она же Алхимия, смешивающая вино бытия с водой забвения. Этими двумя вратами я и заведую. Но тринадцать неизбежно резонирует с Десяткой — а Десятка и есть Колесо Фортуны. Вы выиграли свой куш еще до того, как переступили порог погреба.

— Жаль, — протянул призрак. — А то бы сыграли по маленькой...

— Куда уж больше, милейший? — усмехнулась госпожа Ленорман, поправляя чепец. — Фокусник — Первый Аркан, Владыка Игры — уже начертал ваш гороскоп на оборотной стороне лунного диска. А Кон уже слетал на восток и выправил вам новые метрики.

— Какие еще метрики?! — насторожился барон.

— Кошачьи, голубчик. Исключительно кошачьи.

Когтиусак замер в воздухе, словно муха в янтаре:

— Я… я стану котом?! Это что же — блохи, помойки, драные уши и мышиные хвосты вместо нормандских устриц?!

— Не просто котом, — вступил герцог Буссеро. Голос его стал глубок, как колодец в Тартаре, и в нем зазвучала та абсолютная, неоспоримая власть Слова, которая не терпит возражений. — Ты станешь серо-голубым, могучим, короткошерстным патрицием.

В твоих костях замкнется древняя Схоластическая тайна рода. Ты мнил, будто герб Когтиусаков — две кошачьи лапы, треплющие шпаги-усы, — был выдуман твоим прадедом спьяну? Святая простота! Твой род никогда не был людьми. Вы — Родня. Древнее семя камышовых и храмовых кошек Бастет, заброшенное крестоносцами в Прованс под видом галльских шевалье! Твое имя — Когти-у-сак — было грамматическим заклятием, сдерживающим звериную сущность до поры. Свинец Жака Резака лишь сорвал печать. Ты возвращаешься к истоку, барон. К своей истинной, пушистой и свирепой родне.

— Но где?! — в отчаянии взвыл бывший владелец тридцатиметровой цитадели.

— На Кипре, — сладко протянула смуглянка, медленно проведя языком по пальцам Буссеро. — Там, где пена морская пахнет Афродитой, где тепло круглый год, а солнце плавит камни. В благословенной Ларнаке, прямо на Декелия Роуд, у самого светофора...

— У какого еще светофора?! — опешил барон. — Что за сарацинское слово?!

— Узнаешь, когда наступит двадцатый век, глупец, — усмехнулась Ленорман. — Там стоит уютнейшая таверна «Сглазила Кума». Хозяин — грек с кривой душой, но щедрой рукой. Рыбы мелкой, барабульки жареной, осьминогов в чесночном масле и свежих потрохов там будет вдоволь. Будешь спать на теплом капоте старого «Пежо», драть местных кошек и слушать прибой.

— А де Рыжак? — уже с меньшим гневом, но с тайной надеждой спросил Когтиусак. — Он тоже там?

— Рыжак уже третью неделю гоняет тамошних чаек и лакает сливки на веранде, — подтвердил Учитель. — Ждет своего собутыльника. Дворянское собрание в изгнании, так сказать.

И тут воздух за спиной Ленорман раскололся с грохотом треснувшего зеркала.

Из ртутного марева бесшумно выплыла та самая круглая башня — Душевоз. Ее полированные белые бока мерцали неземным фосфором; в верхнем люке стоял ухмыляющийся карлик в герметичном серебряном комбинезоне, придерживая шлем с алым рубиновым шаром. Из дюз аппарата бесшумно клубились семь полос рыже-алого пламени, не обжигавшего, но пожиравшего земное пространство.

Смуглая чаровница грациозно поднялась с помоста. Ее нагота, омытая сиянием Душевоза, казалась изваянной из темного янтаря. Она подошла к зависшему призраку барона, обдав его густым жаром своей плоти, и, лукаво прищурившись, подула на его прозрачный лоб своими пухлыми, влажными губами.

— Счастливого пути, шевалье, — шепнула она с невыразимой, пьянящей похотью. — Помни этот запах. Ни одна кипрская кошка не подарит тебе того, что могло бы сжечь тебя здесь… Но у тебя хотя бы останется хвост, чтобы выразить свое почтение миру.

— Пора! — провозгласил герцог Буссеро, и десница его рассекла эфир властным жестом Демиурга. — Иди в Слово, Когтиусак! Стань текстом!

Неодолимая, чудовищная гравитационная тяга подхватила бесплотную душу барона. Пространство взвизгнуло, сжалось в точку и вывернулось наизнанку. Замок, рулетка, Ленорман, обнаженная богиня и сам герцог Буссеро слились в одну ослепительную полосу света. Когтиусак ощутил, как его сознание втягивается в узкое горло летящей башни, как ломаются человеческие суставы, как кости переплавляются в гибкую пружину хребта, а память о дуэлях и гербах покрывается густой, шелковистой серо-голубой шерстью...

— —————————

Очнулся он от оглушительного, пахучего, соленого удара в ноздри.

Шумело море.

Теплый, ласковый ветер трепал его усы. Пахло жареной рыбой, подгоревшим бараньим жиром, выхлопными газами и цветущим олеандром.

Когтиусак попытался выругаться по-французски, сказать: «Черт побери, где мой камзол?!» — но из горла его вырвалось лишь утробное, хриплое, требовательное:

— МЯВ-В-У-У-ХХХ!

Он дернул задом и с изумлением обнаружил великолепный, мускулистый серо-голубой хвост с черным кончиком, нервно хлещущий по теплому асфальту. Передние лапы его были снабжены чудовищными, изогнутыми, чисто когтиусаковскими когтями, способными распороть сапог мушкетера.

Барон сидел на асфальтовой площадке прямо у бордюра широкой автострады. Над головой его на металлическом шесте ритмично моргал трехглазый стеклянный идол — зеленый, желтый, красный… А прямо перед носом, на побеленной стене таверны, увитой виноградом, красовалась намалеванная синей краской вывеска:

«СГЛАЗИЛА КУМА / TAVERN KUMA»

Из приоткрытой двери кухни тянуло божественным запахом свежеобжаренной султанки. А на заборе, в тени раскидистой смоковницы, лежал огромный, драный, огненно-рыжий котяра с порванным ухом и наглой мордой бретера. Кот щурился на солнце и меланхолично вылизывал заднюю лапу.

«Де Рыжак… сукин сын, живой!» — мелькнуло в кошачьем мозгу барона.

Когтиусак расправил усы, победоносно задрал серо-голубой хвост трубой и мягкой, пружинистой рысью древнего хищника направился к помойке у рыбного ряда. Колесо Фортуны сделало полный оборот. Жизнь продолжалась — и, судя по запаху барабульки, это была дьявольски хорошая жизнь.