— Постойте, а как же Шестая и Седьмая расы?! — взвизгнул Маркиз, чувствуя, как в его крошечной кошачьей макушке от исторического невежества шевелятся зачатки еще не пробившихся ушей. — Мы что же, застрянем на Пятой, как захудалый водевиль в провинциальном театре имени Гоголя, и никто даже не увидит рассвета атлантических реликтов?
Учитель остановился на самом краю бытия, где светло-голубая кафельная дорожка Ларнаки внезапно обрывалась у порога вечности.
— Шестая и Седьмая, дорогой мой маркиз, — снисходительно бросил он через плечо, кутаясь в мантию из чистой синтаксической пыли, — это коренные расы. Они придут своим чередом, когда человечество наконец устанет изобретать велосипеды и примется за велосипедные цепи кармы. Не суетитесь. У нас с вами впереди еще вечность для бесед о высоком — например, о том, почему в супе из шампиньонов всегда оказывается больше метафизики, чем в трудах иных философов.
С этими словами Учитель повернулся и… пошел *вверх*.
Да-да, именно вверх, попирая ногами не только земное притяжение, но и здравый смысл всех энциклопедий мира вместе взятых. Его деревянные подошвы мерно ступали по невидимым ступеням прямо в раскаленное кипрское небо, и с каждым шагом сухой стук дерева о кафель превращался в мощный, раскатистый хлопок гигантских птичьих крыльев. То ли архангел с сомнительным прошлым, то ли степной орел Ницше, то ли гигантский ибис Тота взмывал над Декелия Роуд, оставляя за собой шлейф из павлиньих перьев и запаха типографской краски.
«А как же карты?! — отчаянно забился в слепой груди котенка голос былого денди. — Кто же мне раскинет мадам Ленорман?! Без карточного расклада моя кошачья судьба — лишь неразборчивая мазня на полях черновика Господа Бога!»
Он хотел крикнуть это во весь голос, но вместо величественного баритона из горлышка вырвался лишь жалкий, булькающий писк недобитого мышонка.
А мир вокруг уже спешно сворачивал свои декорации. Белое молоко материнского тумана вновь поплыло перед глазами, затапливая Галактики, Кофт, Шизо, жёлтый жасмин и самого Сатурна с его неутомимым аппетитом. Тьма мягко, но неотвратимо накрыла ящик, стирая грань между прошлым маркизом, нынешним слепым котенком и будущим обитателем вечности.
Зрение погасло окончательно. Но там, где бессилен глаз, просыпается ухо.
И в наступившей абсолютной темноте для Маркиза остались только звуки: далекий плеск волн оземь ленивого средиземноморского прибоя, тихое, ритмичное сопение спящей кошки-матери, скрип деревянных половиц под лапой рока и — где-то совсем высоко, над крышами Ларнаки — медленные, величественные хлопки птичьих крыльев, уносящие Учителя в ту главу, где слова наконец перестают нуждаться в бумаге.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.