Если ты наступил на иней, значит, под ногами уже вызревает черный, нерушимый лед вечности. Имя вещи — ее судьба, а произнесенное вслух проклятие въедается в кости мира раньше, чем успеет остыть пороховой дым.
Секунданты взяли за безжизненные, но все еще помнящие изящество шпаги ноги маркиза и потащили его к повозке. Тело скользило по снегу, оставляя за собой широкий, рваный шрам. Черный фрак сдирал хрупкую белую кожицу зимы, обнажая жирную, сочащуюся влагой землю — первозданный хаос, из которого некогда были вылеплены и Париж, и этот проклятый февраль, и сами имена людей, играющих со смертью в кости. На том месте, где только что бился пульс гордыни, осталась багровая лужица — густая, как запятая в незаконченном предложении Творца.
Дотянув груз до повозки, граф и врач остановились перевести дыхание. Грамматика бытия не терпит суеты, но тяжесть мертвой плоти подчиняется законам самой заурядной физики.
— Да, маленький, а тяжелый, зараза, — пропыхтел граф Кот де Рыжак, вытирая пот со лба платком, пахнущим табаком и тленом.
Валери Котбром, поправив пенсне, бросил на поверженного беглый, профессиональный взгляд:
— Гулял по бабам, услаждал плоть избытком сластей, а после пировал до потери пульса. Вот суставы и отяжелели от избытка ненужных синтаксических конструкций.
— Если бы не эта злосчастная пуговица, нам пришлось бы волочить Когтиусака, — хмыкнул граф. — В том сто килограммов чистой звериной ярости. Хоть в этом у мироздания нашелся баланс.
— Если бы да кабы, во рту вырастают грибы… — пробормотал врач, погружаясь в зыбучие пески генеалогической памяти. — Так говаривала моя бабка. Ее дед подобрал эту присказку еще тогда, когда шагал с армией Бонапарта через заснеженные русские равнины. Жаль, имение ее под Москвой сгорело в тот самый миг, когда кто-то неосторожно бросил слово в сухой фатальный хворост истории.
— Случайность и только, — отмахнулся граф. — Попробуй разбери, какое слово родило бурю, а какое заставило упасть снежинку.
— Ну, хватит философствовать, давай забросим этот груз на телегу. Словá исчерпаны, пора действовать.
— Во имя всего сущего… Бедем поднимать.
Они наклонились. Один протянул руки к остывающим запястьям, другой — к ногам. Но доктор Котбром, чей взгляд случайно упал на лицо маркиза, вдруг качнулся назад, словно от удара невидимого хлыста, и истошно прошептал:
— Господи… свят, свят, свят...
— Ты что, рехнулся от утреннего морозца? — опешил граф.
— Сдвинешься тут… Смотри! Смотри же! Глаза! Они живые! Они шевелятся!
— Перекрестись, сумасшедший! Тебе мерещится морок!
— Сам крестись!
В этот момент тяжелой, пружинистой поступью к повозке подошел барон Мяв Когтиусак. Его китель все еще хранил вмятину от сплющенной свинцом пуговицы — шрам, оставленный судьбой на память.
— Господа, из-за каких метафизических бредней мы топчемся на месте? — рявкнул барон, чй голос звучал как удар топора по мерзлому дубу.
— У маркиза Киса де Лякэта… шевелятся глаза! — выдавил доктор.
— Мало ли у кого что шевелится! — взревел Когтиусак, распаляя себя гневом. — Я точно знаю: доктор засвидетельствовал конец, а я стреляю безошибочно. Моя рука — закон для этого мира! Если у вас есть сомнения в чистоте эксперимента, позвольте мне прикончить его контрольным. В этом маркизе всегда таилась кошачья живучесть — а всякая тварь должна догнивать по правилам!
— Это была дуэль, барон, а не бойня на скотобойне, — холодно парировал врач, чувствуя, как реальность вокруг трещит по швам. — Здесь замешана геометрия высшего порядка. Вы ведь помните, как умоляла вас прекрасная Киси Лорэн примириться с маркизом? Она ведь внучка своей бабки, достойная преемница тайных знаний.
— Причем здесь какая-то бабка?! — поморщился барон, в чьей голове мысли ворочались тяжело, как жернова старой мельницы.
— Ее бабка — та самая Мария-Анна-Аделаида-Ленорман, великая пифия и властительница дум, чей салон на Рю де Турнон заставлял трепетать весь Париж.
— Ну и что? — сплюнул барон. — Предки ее торговали ситцем, а на барыши открывали салоны для зевак. Мало ли шарлатанок плодила революция?
— Салон мадемуазель Ленорман не был простым балаганом, — голос доктора зазвучал тихо, превращаясь в заклинание. — В бурный 1793 год ее порог переступили Марат, Сен-Жюст и Робеспьер. И бабушка нашей прелестной Киси предсказала им плаху и насильственную смерть. Слово, сорванное с ее губ, стало петлей на их шеях. Предсказания сбылись с математической точностью часового механизма.
Барон на мгновение замер, припоминая обрывки школьных учебников и уличных слухов:
— Что-то такое… да, помню. Ее арестовывали якобинцы по подозрению в тайных сношениях с бездной, но она… она каким-то чудом выкрутилась, переписав саму книгу собственной судьбы.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.