Глава 20: "Выпал из зеркала"

Зеркало, вопреки наивному суеверию фламандских живописцев и венецианских стеклодувов, вовсе не отражает действительность. Оно ее подстерегает.

Оно терпеливо ждет, пока неосторожный смертный, упивающийся плотностью своего брюха или звоном экю в кармане, сделает лишний шаг в сторону неверно поставленного глагола — и тогда амальгама разверзается беззвучной ртутной пастью. Тот, кто гляделся в стекло, остается стоять на паркете дураком из папье-маше; подлинный же человек с глухим, стеклянным звоном вываливается по ту сторону рамы — в холодный сквозняк небытия, где время свернуто в пасьянс, а судьбы плетутся из случайных оговорок.

Ибо что есть плоть, если не временный ком глины, брошенный в пасть синтаксису? Слово держит кости; убери подлежащее — и кровь потечет назад в вены, свинец станет безобидной горошиной, а смерть обратится в скверно срежиссированный балаган.

— —————————

На винтовом марше лестницы, разделявшем второй ярус и ледяную пасть подвала, повисла тишина столь плотная, что слышно было, как сонный клоп ползет под воротником у одного из разбойников.

Разбойники Жака Резака внизу и отряд барона Когтиусака, застывший ровно пролетом выше, окаменели. Два десятка босых каторжников с ножами в зубах и четверо дворян со взведенными пистолетами превратились в соляные столпы. Никто не стрелял. Никто не дышал. Ибо сквозь вековой дуб нижней двери, скованной неземным матово-синим замком, звучали голоса. Говорили по-французски — но с той невыносимой, ледяной академической интонацией, с какой в анатомических театрах Сорбонны препарируют внутренности удавленников.

— Я тебе ничуть не мешаю собирать души, Уч, — лился женский голос, скрипучий, сухой, пахнущий аптечной полынью, жженым сахаром и парижскими чердаками. — Просто пойми своим заскорузлым умом: здесь, в замке под Марселем, самая тонкая перепонка между сущим и бредом. Идеальное место, чтобы взвести Колесо Фортуны.

— Я слышал, Лен, — отозвался мужской голос, тяжелый, утробный, будто исходивший из медной трубы, зарытой в могилу, — что Марсель — родина карт Таро. Но при чем здесь эта твоя дурацкая механика?

— На основе карт и черепахи, болван! Колесо готово. Взгляни на него.

— Хм… Похоже на рулетку в сомнительном вертепе Пале-Рояля.

— Грубо, Уч, неотесанно! Внешнее кольцо — пятьдесят шесть малых арканов, от жезлов до кубков, с рыцарями и королями из чистого олова. Следом — двадцать два Великих Аркана, где Дурак вечно погоняет Смерть. А в самой сердцевине — вертящийся панцирь Великой Черепахи Ло Шу, разделенный на восемь триграмм Ба-гуа. Она ползет сквозь хаос, пока шарик судьбы скачет по ее костяным щиткам.

— И ты гадала этим трем петухам-дуэлянтам на черепашьих костях?

— Разумеется. Кот де Рыжак уже кувыркается на Кипре, лакая вино из следов Ричарда Львиное Сердце...

— Ну а Когтиусак?

— Когтиусак на очереди, — усмехнулся невидимый Учитель. — Он стоит ровно в шестнадцати ступенях над твоим чепцом. А подле самой двери принюхивается Жак Резак со своей сворой оборванцев. Что с ними делать прикажешь?

— Пусть пошарят в потемках. Не много добра скопил этот кошачий рыцарь, — глухо хмыкнул Уч. — А ты, Лен, в ШИЗО расскажешь комиссарам Преисподней про свое колесо. У меня в кулаке зажаты время и падаль.

Но твоя Фортуна крутит их, как шлюха крутит пьяного матроса на набережной Жавель...

Этот диалог просочился в уши Жака Резака и барона Когтиусака одновременно.

Слова упали на порох их самолюбия. Быть объявленными строчками в чужом приходно-расходном гроссбухе?! Быть названными «очередью» для черепашьего панциря?!

— Смерть канальям! — взревел барон с верхней площадки.

— На абордаж! — гаркнул Жак Резак снизу.

И время взорвалось.

Они ринулись навстречу друг другу в узком каменном горле лестницы, как два бешеных потока смолы и свинца. В кромешной тьме, исполосованной дикими взмахами факелов, вспыхнули вспышки кремневых замков. Грохот выстрелов в замкнутом пространстве был подобен удару чугунного колокола по обнаженному мозгу. Завоняло серой, горелым сукном и требухой. Лязгнули абордажные сабли; чьи-то зубы с хрустом впились в чье-то горло; тяжелые тела покатились по ступеням, ломая голени и вышибая искры из гранита.

Спустя минуту безумной, слепой мясорубки эхо проглотило последний стон. Дым стоял такой густой, что факелы горели тусклыми лиловыми язвами.

Жак Резак, тяжело отдуваясь и сплевывая на ступени выбитые зубы, оперся на окровавленную саблю.

На лестнице лежала смерть. Сен Мартен вытянулся во весь рост с пробитой переносицей; двое баронских слуг лежали кулем, неестественно подвернув руки. А посреди них покоился сам барон Когтиусак. Грудь его бархатного шлафрока представляла собой сплошное решето: пять или шесть круглых, дымящихся дыр сочились черной, густой кровью.

Впрочем, разбойникам эта виктория тоже встала в копеечку. Два выстрела барона из пистолетов Лепажа сотворили форменное чудо баллистики: пули срикошетили от каменных стен и уложили намертво троих бандитов, прошив их по сложной дуге, словно иглы пьяного портного.

— Ну и пальба… — нервно, хрипло захохотал Жак, отирая с лица копоть. — А что, Цыган! Видал, как я уделал этого спесивого кота?! Мы разрядили стволы нос к носу! Земля пухом нашим ребятам, спасли атамана, прикрыли грудью...

— Жак… — сипло позвал Цыган, пятясь с факелом. — У тебя сбоку… хлещет.

Атаман опустил ладонь к правому бедру. Сквозь распоротые холщовые штаны толчками текла горячая сукровица. Баронская пуля засела глубоко в мясе, у самой кости.

— Тьфу ты, пропасть! Зацепил-таки, мертвец проклятый! — выругался Жак, покачиваясь.

Цыган одним движением зубов сорвал с себя грязную полотняную рубаху, нарвал длинных лент и туго, с матерным заклинанием, перетянул атаману бедро.

— Отлежишься, Жак. Пойди лучше глянь, как славно барон копыта откинул. Морда чистая, а в брюхе — пудовой дуршлаг.

Жак, хромая и опираясь на саблю, подошел к распростертому телу Когтиусака. Он наклонился над поверженным аристократом, желая насладиться гримасой предсмертной муки...

… и с диким, бабьим визгом отшатнулся назад, врезавшись затылком в каменный свод.

Барон Когтиусак не был мертв. Вернее, он был мертв абсолютно, по всем канонам медицины и анатомии: из шести дыр в грудине валил сизый пороховой дымок, сердце не билось, легкие не дышали. Но губы барона… губы его кривились в широкой, наглой, невыносимо издевательской ухмылке. А круглые кошачьи глаза — живые, блестящие, полные нечеловеческого озорства — весело и пристально смотрели прямо в перекошенную физиономию атамана!

«Шесть пуль в ливере… а он зыркает, как кот на сало!» — взвизгнула мысль в черепе Жака.

Охваченный первобытным бешенством, атаман выхватил запасной пистолет, вдавил дуло прямо в левый зрачок барона и нажал на спуск.

БАБАХ!

Вспышка озарила лестницу. Запахло палеными волосами. Когда сизый чад рассеялся, Жак дрожащей рукой поднес факел к лицу лежащего.

Волосы на голове атамана встали дыбом, сорвав шерстяной колпак.

Глаз, который должен был превратиться в кровавую кашу вместе с затылочной костью, был цел. Ни единой царапины! Зрачок сузился от пламени факела и… подмигнул Жаку. Внятно. Нагло. Сладострастно.

— А-а-а-а! Нечистый! — взревел Жак Резак.

Он выхватил из рук подбежавшего Цыгана еще два пистолета, упал на колени перед бароном и, зажмурившись, в упор всадил оба заряда в обе глазницы Когтиусака. Грохот сотряс подземелье. Каменное крошево брызнуло во все стороны.

Когда дым растаял, барон Когтиусак лежал в прежней позе. Шесть дыр в груди курились дымком. А оба глаза смотрели на Жака с безграничным сочувствием, и мертвые губы беззвучно прошептали:

«Мимо, голубчик. Я уже выпал из зеркала. Стреляй по амальгаме, дуралей...»

— Ты чего порох палишь, Жак?! — крикнул Цыган, силой оттаскивая атамана за плечи. — Белены объелся? Мертв твой барон! Холодный, как камбала на марсельском привозе!

— Он… он глядит… — брызжа слюной, лепетал атаман. — Он подмигивает, сука!

— Плюнь ты на его гляделки! Мало ли у покойников жил сводит от пороха? Нам дверь ломать надо! Развязывай кузнеца!

Разбойники с гиканьем вытряхнули Жана-Клода из ивовой корзины и сорвали с него повязку.

Кузнец заморгал, ошалело взирая на кровавую кашу под ногами. Увидев дымящегося барона с улыбкой на устах и мертвого Сен Мартена, Жан-Клод шумно пустил газы, осел на ступени и принялся истово бить поклоны ступеням:

— Святой Элигий, матушка Богородица, помилуйте грешного… не бунтовал я, засов честно ковал...

— Кончай молиться, боров! — гаркнул Цыган, сунув ему в нос плотницкий топор. — Вот твоя работа! Ломай дуб! Слыхал, какая пальба была? Всё твое начальство на тот свет спровадили! Выпиливай замок, пока живой, иначе рядом положим!

Ужас придал Жану-Клоду сил. Понимая, что колдовской синий металл трогать смертельно опасно, он принялся с яростью обреченного врубаться в дубовую плоть косяка. Щепки летели градом. Опыт первого взлома не прошел даром: через десять минут изрубленная, распоротая дверь с протяжным, замогильным стоном рухнула внутрь подвала.

Шайка с обнаженными клинками и факелами наперевес ворвалась в хранилище, готовясь набивать мешки баронскими дублонами.

Но за порогом их встретила… пустота.

Подвал был пуст, как выскобленный череп святого отшельника. Ни сундуков. Ни бочек с вином Ричарда Львиное Сердце. Ни золотых слитков. Лишь голые, покрытые селитрой и плесенью известняковые стены да горстка гнилых холщовых мешков в углу, из которых сыпалась труха сушеных бобов.

— Где золото, пес?! — Жак Резак в бешенстве схватил кузнеца за ворот и приставил саблю к его горлу. — Где сокровища Когтиусаков?! Здесь же пусто, как в брюхе у бешеной собаки!

— Я… я думал, в мешках оно… — лепетал кузнец, стуча зубами. — Барон завсегда говорил: «В моих подвалах сокрыто то, чего короли Франции купить не могут!»

— Ржавые подковы твои тут запрятаны, мерин ты колченогий! — взревел атаман, замахиваясь клинком, чтобы снести кузнецу голову.

Но рука его вдруг дрогнула и бессильно опустилась.

— Скажи спасибо дочке твоей, Эльзе… — прохрипел Жак, тяжело оседая на влажные камни. — Ладная девка, сочная… ради нее не стану грех на душу брать.

И тут земля под ногами разбойников шевельнулась.

Жак почувствовал, как мир вокруг него начинает медленно, неотвратимо крениться набок. Стены подвала поплыли, превращаясь в мутные полосы серого шелка; в ушах зазвенели тысячи хрустальных колокольчиков, а в раненое бедро словно впилась ледяная клешня чудовищного рака. Воздух сгустился, запахло не порохом, а растертой амброй, льдом и тяжелым, пьянящим мускусом.

— Цыган… — прошептал атаман, хватаясь за пустоту. — Держи меня… Мутит… В глазах рябит… Небось, пуля у барона была… отравленная...

— Какая пуля, дурень? — раздался в наступившей тишине голос, от которого камень пола отозвался мелкой дрожью. — Свинец отравлен лишь тем ядом, который ты сам носишь под языком.

— —————————

Факелы бандитов разом погасли. Но тьма не наступила.

Пространство подвала лопнуло по швам, словно ветхий сюртук, обнажая то, что скрывалось за декорацией материального мира.

Прямо посреди пустоты висело исполинское, переливающееся перламутром зеркало в раме из почерневшего золота. Но по зеркальной глади бежали круги — зеркало было жидким, текучим, и из его ртутной глубины медленно выступало чудовищное устройство: то самое Колесо Фортуны.

Внешний обод его, усыпанный пятьюдесятью шестью малыми арканами, вращался по часовой стрелке с мягким шелестом падающих листьев; средний диск с двадцатью двумя Великими Арканами вращался вспять, извергая снопы фиолетовых искр; а в центре, неподвижная и вечная, покоилась исполинская нефритовая Черепаха, на панцире которой золотом горели восемь гексаграмм Книги Перемен.

А на вершине этого метафизического механизма, опершись ногой на панцирь рептилии, восседал Тэнео эль-Таррог, герцог Буссеро.

Его черный бархатный камзол был расстегнут до пупа, открывая смуглую грудь, на которой блестели капли душистого масла. В тонких пальцах он держал не шпагу и не скипетр — он держал хрустальную трубку, из которой медленно выдувал мыльные пузыри, внутри каждого из которых кружились крошечные, размером с муху, галактики.

Но истинный удар по остаткам рассудка марсельских разбойников нанесли те, кто делил с герцогом его космический трон.

В этой главе они были вдвоем. Обе. Во всем блеске своей неистовой, разрушительной, первозданной чувственности.

Слева от Буссеро, обвив его бедро мускулистыми, точеными ногами, полулежала Дочь Ледяного Гиганта — Атали. Ее фарфорово-голубоватая кожа сияла собственным северным светом; прозрачные полосы шелка, едва прикрывавшие ее плоский живот, промокли от экстаза и липли к телу, не скрывая ничего. Ее высокая, тугая грудь вздымалась в такт тяжелому, прерывистому дыханию, а ледяные пальцы с кристальными когтями медленно, с дразнящей жестокостью сжимали и разжимали ткань панталон герцога у самого его естества, заставляя Тэнео лениво щурить темные хищные очи.

Справа же от него извивалась Смуглая Госпожа Юга — Лилит провансальской ночи. Ее медовое тело источало такой густой жар, что воздух вокруг нее струился, как над костром.

Ее тяжелые, роскошные бедра, созданные для безумных восточных соитий, ритмично двигались, пока она сидела на краю зеркальной рамы; корсет из алой парчи был расшнурован полностью, и ее пышная, налитая спелым соком грудь вываливалась наружу, вздрагивая при каждом вздохе. Она держала во рту спелую смокву, медленно раздавливая ее жемчужными зубами так, что сладкий сок тек по ее подбородку прямо в ложбинку меж сосцов, и второй рукой она бесстыдно направляла ладонь герцога к своей обнаженной, пылающей талии.

— Взгляни на них, мой повелитель, — промурлыкала Смуглянка, обводя онемевших бандитов взглядом, в котором плескалась откровенная, порочная похоть. — Они искали золото! Жалкие смертные черви… они пролили столько горячей, пахучей мужской крови ради черепков и гнилых бобов! Неужели ты не отдашь их мне? Мои бедра истосковались по грубой силе. Я бы заставила этого хромого атамана ползать на четвереньках у моих ног, пока он не вылижет дочиста всю эту плесень!

Атали — ледяная дева — звонко, хрустально рассмеялась, запрокинув платиновую голову назад, так что ее волосы омыли сапоги Буссеро.

— Полно тебе, сестра, — ее голос обжег воздух морозом. — В них нет семени, достойного даже нашей прислуги. Они пахнут страхом и мочой. Посмотри на их главаря — он держится за бедро так, будто пуля отняла у него душу. Он даже не понял, что пуля барона была не из свинца. Она была из запятых.

Герцог Буссеро выпустил изо рта струю сизого дыма, пахнущего ладаном и опиумом, и медленно перевел взгляд на Жака Резака.

— Ты бледен, разбойник, — произнес герцог, и голос его звучал одновременно отовсюду: из стен, из трещин кладки, из самой раны на бедре атамана. — Тебя мутит не от потери крови. Тебя мутит от онтологической тошноты. Ты попытался ограбить дом, которого нет на географической карте. Ты выстрелил в барона, который давным-давно перестал быть плотью и стал метафорой в Марсельском Таро.

Буссеро шевельнул пальцем — и Колесо Фортуны за его спиной с глухим рокотом остановилось. Нефритовая черепаха разинула клюв и выплюнула карту: на ней был изображен сам Жак Резак, висящий вниз головой на суку старого вяза, а у подножия дерева две собаки догрызали его деревянную ногу.

— Язык, Жак, есть единственная тюрьма, из которой нет побега, — мягко, почти с состраданием молвил Тэнео эль-Таррог. — Ты думал, что твоя сабля остра? Но Слово режет глубже. Одно Мое прилагательное — и твоя рана загноится до кости к утренней мессе. Одно Мое существительное — и золото, которого ты так жаждал, наполнит твои карманы… но будет весить столько, что ты пойдешь ко дну в первой же луже на тракте.

Смуглая вакханка томно потянулась, заставив свои пышные груди колыхнуться перед самым лицом онемевшего кузнеца Жана-Клода.

— Отпусти их, Тэнео, — шепнула она, похотливо прикусив мочку уха герцога. — Пусть бегут. Пусть расскажут в марсельских кабаках, что замок Когтиусака сожран зеркалом. Пусть напьются дешевого пойла и попытаются забыть вкус той ночи, которую они могли бы провести между моим пламенем и ее льдом...

Она скользнула языком по губам Атали — две богини слились в коротком, тягучем, бесстыдном поцелуе льда и пламени, от вида которого у половины бандитов подкосились колени, а кузнец судорожно вцепился в остатки двери, готовый зарыдать от невыносимого вожделения.

— Уходите, — небрежно бросил герцог Буссеро, махнув рукой в сторону дверного проема, за которым вновь чернела обычная каменная лестница замка. — Бегите в свой убогий, трехмерный Марсель. Продавайте краденых ослов. Строгайте детей. И молитесь, чтобы вам никогда больше не приснилось Колесо, на котором Госпожа Ленорман раскладывает пасьянс из ваших кишок.

Жак Резак, не помня себя от ужаса, подвывая и волоча окровавленную ногу, ринулся к лестнице. Разбойники, давя друг друга и бросая оружие, как стадо обезумевших баранов, бросились следом, волоча за шиворот ошалевшего кузнеца.

Они бежали сквозь дым, мимо мертвого барона Когтиусака, который всё так же улыбался им вслед и подмигивал сквозь пороховую копоть обоими круглыми, сияющими глазами.

А в глубине подвала, за гранью треснувшего зеркала, кружилось Колесо, и смех двух ненасытных дев сплетался с музыкой сфер, возвещая о том, что игра только начинается.