Средиземноморский Кипр дышал зноем, словно раскаленная сковорода, на которой боги жарят остатки человеческих иллюзий. Здесь время не течет — оно застастывает в янтарной смоле вечного лета, где ноябрь пахнет спелыми цитрусами, а февраль в горах Тродоса лишь притворяется снегом, будучи на деле замерзшей слезой какого-то забытого титана.
Но что географія для того, кто постиг грамматику бытия? Для маркиза Киса де Лякэт, еще мгновение назад парившего в ледяных чертогах КОФТа среди синтаксических созвездий, новая родина началась не с географических координат, а с грубого, осязаемого шока плоти.
Мир сузился до деревянного ящика у порога двухэтажного дома в туристической зоне Ларнаки — неподалеку от отеля-апартаментов «Дестало», куда автобусы и такси неслись мимо соленого озера, нефтяных резервуаров и призрачных силуэтов гостиниц («Лениос», «Принцесса», ощетинившийся парусами ресторан-шхуна «Пицца Ин» и заманчивый «Фарос», чей греческий свет маяка казался теперь насмешкой над слепотой новорожденного). Здесь, в тишине чужого двора, где супруги Боря и Соня Шварцбланк разводили цветы на клочке выжженной земли, свершилось падение духа в материю.
Какое это было жуткое, невыносимое унижение для существа, познавшего эхо космоса! Вместо величественной поступи мысли — слепой, слезливый писк. Вместо триумфа чистой идеи — слепая борьба за сосок дымчатой кошки с раскосыми глазами.
Маркиз ползал по теплому, извивающемуся ковру из собственных братьев и сестер, ощущая мир исключительно через пульсацию крови и животный ужас перед небытием. Толчок, тычок мягким носом, слепой поиск материнского тепла — и вот оно, спасительное, жирное, обжигающее горло молоко. Напившись, он отполз в угол и уперся носом в шершавую доску.
— И ради этого стоило преодолевать звездные бездны? — горько шевельнулся безымянный язык в крошечном кошачьем рту, лишенном человеческой речи. — Учитель… КОФТ… неужели вся эта алхимия смыслов, весь этот космический пафос сводится к деревянному ящику на Декелия Роуд? Зачем было вырывать меня из небытия, чтобы заточить в эту слепую, пушистую тюрьму?
Слово, некогда сотворившее его судьбу, теперь молчало, оставив его один на один с инстинктом. Но где-то на самом дне новорожденного сознания, сквозь пелену слероза и молочную дремоту, брезжило смутное знание: язык не ошибается. Если он здесь — значит, цифра шесть уже вплетена в узор мировой ткани, и даже кошачий писк у порога Бори и Сони Шварцбланк есть лишь еще одна строфа в бесконечной поэме бытия, которую пишет невидимая рука.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.