Глава 1: «Отец мой похож был на ворона»

Слова — это тяжелые железные птицы, выпущенные из мертвых клеток гортани; они падают в грязь февраля, проклевывают лед и прорастают железом. Мир соткан из наречений, и если имя вещи произнесено с достатком отчаяния, сама вещь меняет плоть на тень, а тень — на свинец.

Февраль во Франции в тот год не удался, словно Бог забыл дописать главу и оставил на полях лишь черные кляксы проталин на грязной белизне снега. На этом пергаменте бытия замерли четверо мужчин и один неизбежный рок.

Граф Кот де Рыжак — чье имя звучало как иссохший осенний лист, шуршащий по мостовой, — откинул крышку лакированного ящичка. Внутри лежали не просто пистолеты. То были сгустки застывшего синтаксиса смерти, громадные орудия с калибром, способным выломать дверь в вечность. Пули были толщиной в палец — палец мертвеца, указывающий из могилы на согрешивших.

— Господа, у вас еще есть время для примирения, — промолвил граф. Его голос казался чужим в этом застывшем воздухе, будто его озвучивал кто-то третий, стоящий за спиной у времени.

Маркиз Кис де Лякэт вздрогнул. В ушах его прозвучал — отчетливо, как щелчок затвора — голос Киси Лорэн, её кошачий, издевательский смех, если бы она узнала, что он отступил. Отступить перед бароном? Это означало бы стереть себя из текста живых, превратиться в стертую помарку на полях чужой рукописи.

— Нет, нет, тысячу раз нет! — выдохнул маркиз, и каждое «нет» падало гирей на весы судьбы. — Стреляться немедленно и с десяти шагов!

Барон Мяв Когтиусак ухмыльнулся. В этой ухмылке было что-то звериное, первобытное, то, что помнят лишь пещеры и кости, обглоданные добела. Он процедил сквозь зубы, и слова его звенели, как натянутая жила:

— С десяти шагов я этому чернявому хлюсту его белую манишку его же кровью выкрашу. Уж будьте спокойны. Давайте скорее пистолеты.

Второй секундант, он же врач — Валери Котбром, чье имя пахло сушеными травами и холодным потом операционных, — с холодным равнодушием жреца спросил:

— Господа, это ваше окончательное решение стреляться?

— Да, — прозвучало в два голоса, слившись в единую лингвистическую точку невозврата. Слово было сказано. А сказанное слово — это уже не воздух, это кость.

— Тогда, к барьеру!

Земля под ногами казалась фальшивой декорацией, написанной дешевыми красками на холсте мироздания. Барон был облачен в глухой, пепельно-голубого цвета китель, застегнутый на тяжелые золотые пуговицы — глаза мертвых божеств, следящих за бойней. На уровне сердца тянулась золотая цепочка часов, отсчитывающих секунды, оставшиеся до тишины. Мяв был широк в кости, монументален, как утес, о который разбиваются амбиции поэтов.

Маркиз противостоял ему в черно-белом контрасте абсолютной дуэли: черный фрак, белая манишка, пижонские туфли с белыми носками. Он весь был воплощением знака препинания — точкой с запятой между жизнью и небытием. К фраку был приколот живой, неуместный здесь, в февральской грязи, букетик жасмина. Его черная бородка и тонкие усы придавали лицу хищное, маскарадное выражение. Он цеплялся за стиль так, как утопающий цепляется за соломинку, забывая, что соломинка сделана из букв.

Секунданты воткнули в мерзлую землю две сабли, разчертив границу между жизнью и смертью ровно в десять шагов. Десять шагов — это целая жизнь, спрессованная в мгновение ока, в течение которого язык творит реальность заново.

— Господа, — голос Кота де Рыжака звенел натянутой струной струнного квартета в пустом зале. — По команде «Сходитесь!» вы начинаете движение навстречу друг другу...

Они стояли друг напротив друга. Отец мой, думалось в этот миг маркизу, глядя на темные силуэты деревьев на горизонте, похож был на ворона — такого же молчаливого, черного, вечно ждущего чужой крови на белом снегу.

— Раз, два, три… Сходитесь!

Тишина лопнула. Начался глагол.