Глава 18: "Малое отходит, великое приходит"

— Папа, на один такой камень мы сможем и дом, и кузню новую построить, и платья я себе куплю самые красивые… — запричитала Эльза.

— А заодно выкупим половину разбойничьей ватаги и научим её прилично здороваться, — сказал Жан Клод. — Чтобы в следующий раз они грабили с поклоном.

Марта вздохнула:

— Не язви. Девочка влюбилась.

— Я не против любви. Я против того, чтобы любовь приходила в дом с ножом, мешком денег и привычкой проверять, крепко ли заперта дверь.

— Он не такой, — горячо сказала Эльза.

— Ты говоришь это о человеке, который называет себя Резаком.

— Это прозвище.

— А у меня, значит, кузнец — это прозвище. Настоящее у меня, наверное, «беспокойство семьи».

Жан Клод отодвинул кружку. Квас оказался кислым; это было, пожалуй, первое за день событие, не требовавшее от него решения, и потому он решил, что квас прав.

— Он приходил один? — спросил он.

Эльза опустила глаза.

— Один.

— Сколько у него было людей за стеной?

— Не знаю.

— Сколько лошадей во дворе?

— Не знаю.

— Сколько выходов из дома он осмотрел?

— Папа, он пришёл просить моей руки!

— Руку он просил или всё остальное? У таких, как Резак, одно от другого часто отличается только перчаткой.

Марта хлопнула ладонью по столу.

— Жан Клод!

— Что? Я разговариваю. Я ведь не замок, чтобы молча портить людям жизнь.

На слове «замок» кузнец помрачнел. Под пальцами его ещё будто оставалась тяжесть железа, которого он не мог понять. Странный замок из замка Когтиусака — тот, что врос в дверь, пропал, а потом явился снова, — мучил его сильнее, чем хотелось признать. У вещи должно быть устройство. У всякого устройства есть слабое место. А если слабого места нет — значит, оно спрятано. И если его нельзя найти, значит, ты плохо искал. Так думал кузнец, потому что кузнецы вообще-то мыслят руками: пальцы у них умнее головы, а молот иногда знает правду раньше хозяина.

— Камень у него ещё? — спросил он.

— Эльза не взяла его, — ответила Марта.

— Я не взяла! — поспешно сказала дочь. — Только посмотрела.

— Посмотреть — это уже половина сделки. Вторая половина у разбойников обычно идёт бесплатно.

— Это изумруд, папа. Настоящий. Огромный.

— У настоящей беды тоже бывает прекрасный вид.

Эльза встала. В семнадцать лет человек ещё верит, что справедливость обязана быть приятной, а отец, если он любит, должен уступать красиво.

— Вы ничего о нём не знаете.

— Я знаю, что он разбойник.

— Это не всё.

— Для начала достаточно.

— Он умный, щедрый, смелый…

— И, видимо, ещё скромный: сам всё это о себе рассказал?

Эльза порозовела. Марта посмотрела на мужа так, словно просила его быть помягче; но мягкость у Жана Клода в тот вечер была вся истрачена на дверь.

Он поднялся.

— Я пойду к замку.

— Сейчас? — спросила Марта.

— Нет, через три года. Сейчас я только надену сапоги.

— Ты устал.

— Двери тоже устают. Но если они устают не вовремя, через них входят те, кому мы не рады.

— А если он придёт снова? — спросила Эльза.

Жан Клод задержался у порога.

— Тогда я с ним поговорю.

— Ты обещаешь?

— Нет. Я обещаю, что сначала попробую.

И вышел.

Ночь встретила его ветром с моря. Ветер был из тех, что не стучатся, а сразу объясняют, что дверь — условность. Он тянул за полы куртки, совал холодные пальцы под ворот, шептал в дымоходах и делал вид, будто знает, зачем пришёл.

По дороге к замку Жан Клод думал о словах.

С железом всё было проще. Железо не притворялось. Его можно раскалить, согнуть, расколоть, а если оно упрямилось — дать ему время остыть и снова спросить молотом. Но слова… Слова снаружи были лёгкими, а внутри — тяжелее наковальни. Одним словом можно было закрыть дверь, другим — открыть могилу. Слово «да» бывало тоньше волоса и крепче цепи. Слово «нет» казалось маленьким, пока не вставало поперёк целого войска.

Он знал это не из книг. У кузнеца мало книг: однажды он взял в руки псалтырь, но та не выдержала масла и стала скользкой. Зато Жан Клод видел, как мать успокаивала ребёнка одним шёпотом; как стражник отступал от приказа, произнесённого правильным голосом; как обет, сказанный у могилы, удерживал человека на ногах, когда уже не удерживали кости.

И ещё он знал: некоторые вещи начинаются задолго до того, как их назвали. А некоторые заканчиваются только после того, как их назовёшь.

У ворот замка его остановил часовой.

— Кто идёт?

— Кузнец.

— Какой кузнец?

— Тот, которому сегодня целый день задают глупые вопросы.

Часовой открыл калитку.

— Жан Клод, управляющий велел тебя не пускать.

— А ты его послушаешь?

— Конечно.

— Тогда зачем открыл?

Часовой подумал.

— Не знаю.

— Вот. Уже и у тебя началось.

В замке было тихо, хотя тишина там не казалась пустой. Она прислушивалась. Из подвала тянуло каменной сыростью и чем-то ещё — не дымом, не землёй, а давним холодом, у которого было слишком хорошее воспитание, чтобы сразу показывать зубы.

Управляющий Сен Мартен нашёлся в зале возле лестницы. Он был в халате, с подсвечником и выражением лица человека, которому только что сообщили, что его имущество умеет исчезать, но не объяснили, куда именно.

— Жан Клод! — воскликнул он. — Хорошо, что ты пришёл. Замок снова появился.

— На двери?

— На двери.

— На моей двери?

— На новой.

— Значит, он и вправду упорный.

— Ты не понимаешь. Я положил его в кабинет. Запер на ключ. Утром кабинет был заперт, ключ был у меня, замок исчез. А потом он оказался на кладовой.

— На старой кладовой?

— На новой двери. Той самой, которую ты поставил.

— И дверь цела?

— Цела.

Жан Клод посмотрел на управляющего.

— А замок?

— На месте.

— Тогда я не знаю, чему удивляться.

Сен Мартен побледнел:

— Может, ты всё-таки осмотришь его?

— Осмотрю. Но если он попросит у меня денег, разговаривать будете вы.

Они спустились в подвал.

Дверь кладовой была закрыта. Жан Клод сразу заметил, что его работа никуда не делась: ровные доски, крепкие петли, добротный засов. А посреди неё сидел чужой замок — чёрный, гладкий, будто его вырезали из ночи и затем забыли придать ему форму. В железе не было ни скважины, ни ручки, ни привычного места для ключа. Но на поверхности проступали тонкие линии — то ли письмена, то ли царапины, оставленные когтем, которому не нашлось подходящей двери.

Кузнец присел.

— Не трогай! — сказал Сен Мартен.

— Я кузнец. Если мне запретить трогать железо, я начну трогать управляющего.

— Это не шутка.

— Я тоже не шучу.

Жан Клод коснулся замка.

Он был тёплый.

Изнутри двери донёсся звук. Не скрежет — почти вздох. Потом дерево тихо произнесло:

— Имя.

Сен Мартен выронил подсвечник. К счастью, свеча не погасла, но вид у неё стал такой, словно она пожалела о своей профессии.

— Ты это слышал? — шёпотом спросил управляющий.

— Слышал.

— Что оно хочет?

— Вероятно, чтобы его оставили в покое. Я его понимаю.

— Оно сказало: «Имя».

— У всех свои прихоти.

Замок чуть дрогнул. Линии на нём собрались в подобие букв. Жан Клод умел читать плохо, но умел читать железо. Здесь же буквы были не вырезаны — они как будто возникали в глазах смотрящего и тут же притворялись, что всегда там были.

Он различил слова:

МАЛОЕ ОТХОДИТ. ВЕЛИКОЕ ПРИХОДИТ.

— Это что значит? — спросил Сен Мартен.

— Обычно это говорят, когда хотят забрать у тебя что-нибудь маленькое и взять побольше.

— Может быть, это пророчество?

— Пророчество — это когда беда заранее сообщает, что она всё равно придёт. Очень вежливо с её стороны.

Кузнец достал из-за пояса молот.

Замок засветился тусклым зелёным светом. И в тот же миг из деревяшки двери послышался голос, старый и негромкий:

— Назови того, кто стоит передо мной.

Жан Клод нахмурился.

— Жан Клод.

— Это имя, которым тебя зовут, — произнёс голос. — Не то имя, которым ты держишься.

Сен Мартен попятился.

— У него есть другое имя?

— У каждого есть, — сказал замок. — Но не каждый готов его услышать.

: — Послушай, железяка, — сказал Жан Клод. — У меня сегодня был длинный день. Я чинил дверь, которая не хотела быть дверью, потом вернулся домой и узнал, что дочь собралась выйти за разбойника. Если ты сейчас начнёшь загадками, я отнесусь к этому без уважения.

— Ты говоришь, чтобы повелевать?

— Нет. Я говорю, потому что молчание обычно принимают за согласие.

Замок ответил не сразу. В подвале стало холоднее. Свеча вытянулась тонким жёлтым языком.

— Слово, — сказал он, — есть дверь, которую человек строит ртом. Иной проходит сквозь неё. Иной запирает себя внутри. Иной открывает то, чему лучше было бы спать.

— А ты кто?

— Тот, кто закрывает.

— Значит, замок?

— Так меня называют.

— А как называют тебя, когда никого нет?

Замок вздрогнул. Подвальная дверь скрипнула, хотя петли были неподвижны.

— Не спрашивай того, чего не можешь удержать.

— Я кузнец. Я держал горячее железо.

— Не такое.

— Это мы сейчас и проверим.

Жан Клод замахнулся молотом, но не ударил. Рука остановилась сама собой — не от страха, а от ясного ощущения: ударить по замку было бы всё равно что ударить по слову, которое ещё не произнесено. Молот повис в воздухе. Кузнец опустил его.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда объясни, зачем ты вернулся.

На двери снова проступила надпись:

МАЛОЕ ОТХОДИТ. ВЕЛИКОЕ ПРИХОДИТ.

— Что такое малое? — спросил Жан Клод.

— То, что человек считает своим.

— А великое?

— То, что считает своим человека.

Сен Мартен издал звук, похожий на всхлип, но сделал вид, что это кашель. Управляющие часто кашляют, когда им страшно: так они хотя бы могут вообразить, что исполняют служебные обязанности.

— Ты хочешь открыть кладовую? — спросил Жан Клод.

— Я хочу, чтобы меня назвали.

— И тогда ты откроешься?

— Тогда решится, кто из нас дверь.

Кузнец молчал. Впервые за вечер он не спешил отвечать.

Слова, понял он, не были только молотком и не были только гвоздём. Они были ещё и расстоянием между рукой и железом. Называя вещь, человек не просто говорил о ней: он отмерял ей место в мире. Но если имя было неверным, место становилось тесным. А если имя было слишком точным — вещь могла решить, что её наконец узнали, и войти в дом.

— Ты не получишь моего имени, — сказал он.

— Ты уже дал его.

— Я дал тебе звук.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Звук — это то, что слышат другие. Имя — то, что остаётся, когда все перестали слушать.

В ту минуту наверху что-то ударило в ворота.

Один раз.

Потом второй.

Сен Мартен посмотрел на лестницу.

— Кто это?

— Надеюсь, не новый замок, — сказал Жан Клод.

Слуга сбежал вниз, едва не проскочив мимо последней ступени.

— Там Жак Резак! С ним четверо. Требует кузнеца.

— Вот и пришёл поговорить, — сказал Жан Клод.

— Он вооружён.

— Тогда разговор будет коротким.

Когда они поднялись во двор, Жак Резак уже стоял под фонарём. Он был высок, тонок и одет так, будто хотел выглядеть одновременно опасным и пригодным к свадьбе. У пояса висела сабля. На пальце поблёскивал перстень. В правой руке он держал изумруд — крупный, чистый, зелёный, как будто внутри камня кто-то запер летний лес и забыл оставить дверь.

— Жан Клод, — сказал Резак. — Я пришёл с уважением к вашему дому.

— Тогда почему ты привёл с собой людей, которые считают ворота личным оскорблением?

— Они мои друзья.

— Значит, у тебя дурные друзья или странное представление о гостеприимстве.

Резак улыбнулся. У него была улыбка человека, которому редко говорили «нет», а если и говорили, то позже приносили извинения.

— Я прошу руки вашей дочери. Пришёл честно.

— А камень? — спросил кузнец.

— Подарок.

— За него ты что просишь?

— Ничего.

— Тогда зачем принёс?

— Чтобы показать, что могу обеспечить её.

— Можешь обеспечить — обеспечь себя работой.

— Я не кузнец.

— Это я уже заметил.

Резак взглянул на зелёный камень. В его глубине мелькнула тень, которой там быть не могло. Она походила на крошечную дверь.

Жан Клод перевёл взгляд на замок, который Сен Мартен принёс наверх, не зная зачем. Тот теперь лежал у управляющего на ладони и светился так, словно изумруд был его отражением.

— Откуда камень? — спросил кузнец.

— Купил.

— У кого?

— У торговца.

— Как его звали?

— Не помню.

— Удобный торговец. И имя забудешь, и совесть.

Резак сжал пальцы вокруг изумруда.

— Я не обязан перед вами отчитываться.

— Тогда не проси у меня дочь.

За спиной разбойника его люди переступили с ноги на ногу. Один из них, широкоплечий и с густыми усами, шепнул соседу:

— Я думал, свататься будет проще.

— Молчи, — сказал сосед. — Ты в прошлый раз тоже думал.

Эльза появилась в дверях дома. Она не бежала — но стояла на пороге так, будто уже сделала шаг, который пока не решалась завершить.

— Жак, — сказала она. — Уходи.

Резак посмотрел на неё, и лицо его смягчилось.

— Эльза, я всё объясню.

— Ты обещал, что придёшь один.

— Я пришёл один. Они просто…

— У него, — сказала Марта из-за дочери, — вечно люди просто оказываются рядом.

Жан Клод почувствовал, как во дворе сгустился воздух. Замок на ладони управляющего зашевелился. Вещи вокруг словно прислушались: ворота, петли, подковы, железные кольца на колодце. Даже нож у пояса одного из разбойников тихо звякнул, хотя никто его не трогал.

Изумруд в руке Резака раскрылся зелёной щелью.

Не треснул — именно раскрылся, как глаз.

— Назови меня, — прошептал он.

Резак побледнел.

— Что это?

— Отдай камень, — сказал Жан Клод.

— Это просто изумруд.

— Нет. Просто изумруды не разговаривают. Обычно они молчат и стоят дорого.

Камень потеплел. Резак вскрикнул и выронил его. Изумруд упал на землю, но не разбился. Он встал на ребро, покачнулся и покатился к замку, будто между ними была натянута невидимая нить.

Жан Клод наступил на камень сапогом.

Зелёный свет просочился между подошвой и землёй.

— Отойди, — сказал замок.

— Нет.

— Малое отходит.

— Отходит, — ответил Жан Клод, — когда ему указывают дорогу. А не когда оно само решает, что стало великим.

Он поднял молот и положил его поперёк изумруда. Металл зазвенел. На мгновение двор наполнился голосами, но не людскими: заговорили все вещи, которых когда-либо запирали. Дверцы, сундуки, клетки, засовы, ящики, подвалы. Они произносили чужие обещания, потерянные имена и последние слова тех, кого оставили по ту сторону. Шум был огромный, но в нём не было ни одной фразы, которую можно было бы повторить.

Тогда Жан Клод сказал:

— Молчать.

И всё замолчало.

Не потому, что его голос был громче других. Не потому, что он был волшебником. Просто это слово он произнёс не как приказ миру, а как границу, которую сам был готов удержать.

Одна короткая граница оказалась крепче всего двора.

Изумруд погас.

Резак рухнул на колени, будто у него отняли не камень, а целую жизнь.

— Что ты сделал? — прошептал он.

— Пока ничего. Но могу начать с твоего имени.

Разбойник поднял глаза.

— Ты не знаешь моего имени.

— Знаю. Ты Жак Резак.

— Это прозвище.

— И что?

— Моё настоящее имя…

Он замолчал. Лицо его изменилось. На миг с него сошла привычная дерзость, и под ней оказался испуганный мальчик, которому когда-то сказали: если ты слаб, тебя разорвут. Он, должно быть, поверил. Такие слова тоже бывают проклятиями: их произносят люди, не подозревая, что прокляли прежде всего себя.

— Моё имя… — повторил он и не смог продолжить.

Замок подал голос:

— Назови его.

— Нет, — сказал Жан Клод.

— Назови.

— Нет.

— Ты не властен над словом.

— Над каждым — нет. Но над тем, что сейчас скажу, — да.

Он посмотрел на Эльзу. Она всё ещё стояла в дверях. Он не мог решать за неё, кого ей любить. Но мог решить, что никто не получит её руку в обмен на блестящий камень, красивую ложь и страх, названный судьбой.

— Эльза, — сказал кузнец, — ты вправе выбрать. Но сперва узнай, кто стоит перед тобой. Не какое имя он себе придумал. Не какое прозвище носит. Кто он, когда ему нечем купить твоё согласие.

Резак посмотрел на неё.

— Я любил тебя, — сказал он.

— Ты хотел, чтобы я пошла за тобой.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказала Эльза.

Маленькое слово. Тихое. Но теперь двор услышал его лучше, чем все прежние речи.

Резак закрыл лицо ладонью. Изумруд снова вспыхнул — едва-едва, словно ему не понравилось, что его перестали считать подарком.

— Имя, — потребовал замок.

Тогда Жан Клод понял, зачем тот явился. Ему не нужно было имя кузнеца, управляющего или разбойника. Он искал слово, которым можно было бы назвать желание всех, кто стоял во дворе. Назови страх судьбой — и он станет судьбой. Назови жадность любовью — и она наденет чистую рубаху. Назови плен даром — и пленник сам отнесёт цепь хозяину.

А если никто не называл — замку нечем было открыться.

— Ты просишь имя, — сказал кузнец. — Но сам не назвал своего.

— Я замок.

— Это не имя. Это работа.

— Я закрываю.

— Это тоже работа.

— Я удерживаю.

— Нет. Ты удерживаешь только тех, кто согласился считать себя запертым.

И кузнец шагнул к нему.

Сен Мартен попытался схватить его за рукав, но передумал: управляющий умел различать два вида глупости — ту, что приносит убыток, и ту, которой лучше не мешать.

Жан Клод положил ладонь на железо.

— Слушай, дверь. Я не знаю, кто ты был до того, как тебя повесили на эту дверь. Не знаю, кто выковал тебя и зачем. Не знаю, почему ты приходишь туда, где тебя не звали. Но я знаю, что ты сейчас делаешь.

Он выпрямился.

— Ты держишься за чужое молчание и выдаёшь его за власть. Ты просишь назвать тебя великим, потому что сам боишься оказаться малым. Так вот: я называю тебя тем, чем ты стал. Замком. Не богом. Не судьбой. Не последним словом мира. Замком.

Зелёный свет хлынул наружу.

Линии на чёрном железе вспыхнули, сложились в письмена, потом в знаки, которых никто не знал, потом в буквы, которые знал каждый и не мог прочесть. Дверь затряслась. Внизу, под камнем пола, что-то большое перевернулось во сне.

Где-то далеко — или глубоко — захохотали.

Сен Мартен сел прямо на ступеньку.

— Это хорошо? — спросил он.

— Не знаю, — сказал Жан Клод.

— А если плохо?

— Тогда узнаем.

Кузнец убрал руку. На его ладони остался отпечаток — не ожог, а слово. Оно не было написано ни чернилами, ни кровью. Просто кожа запомнила его, как рука помнит форму молота.

На железе проступила новая строка:

МАЛОЕ ОТХОДИТ. ВЕЛИКОЕ ПРИХОДИТ.

Жан Клод посмотрел на неё и покачал головой.

— Всё ты повторяешь одно и то же.

— Так говорит время, — отозвался замок.

— Время не говорит. Оно кашляет, а люди придумывают ему пророчества.

— Малое отходит.

— Хорошо.

— Великое приходит.

— Пусть вытрет ноги.

Замок дёрнулся. На этот раз звук был похож не на скрежет, а на короткий смешок.

— Ты смеёшься? — спросил Сен Мартен.

— Нет, — сказал замок.

— Вот и я думаю, — ответил управляющий. — Слишком уж неприятно.

Резак поднялся. Он больше не казался ни красивым, ни страшным; он был просто человеком, который обнаружил, что его жизнь нельзя купить зелёным камнем. Это открытие не делало его хорошим, но, возможно, впервые делало его настоящим.

— Я уйду, — сказал он Эльзе.

— Хорошо, — ответила она.

— Ты никогда меня не простишь?

— Не знаю.

— А если я вернусь другим человеком?

— Тогда приходи без людей за спиной. И без чужих имён.

Резак кивнул. Его спутники нехотя двинулись к воротам. Усатый обернулся:

— А камень?

Жан Клод приподнял молот.

— Ты хочешь его забрать?

— Нет.

— Тогда не спрашивай.

Когда разбойники ушли, изумруд лежал на земле — тусклый, обычный, размером с большое куриное яйцо. Сен Мартен осторожно поднял его двумя пальцами.

— Его можно продать?

— Можно, — сказал Жан Клод. — Но сначала я бы спросил, у кого мы его купили.

— А если не вспомним?

— Тогда пусть лежит в кабинете. Под замком.

Они взглянули на железную дверь.

— Нет, — сказал управляющий. — Только не под этим.

Замок на двери вдруг перестал светиться. Чёрная поверхность стала матовой, потускнела, и линии на ней исчезли. Он не пропал, но выглядел теперь всего лишь старой железкой, которую кто-то некогда прикрепил к дереву. Не страшной. Не великой. Почти обиженной.

Жан Клод поднял молот.

— Ударишь? — спросил Сен Мартен.

— Нет.

— Почему?

— Потому что теперь не знаю, куда он ведёт.

— А раньше знал?

— Раньше я думал, что любой замок ведёт внутрь.

Он убрал молот за пояс.

Эльза подошла к отцу и взяла его за руку.

— Ты ведь не против, если я сама решу?

Жан Клод посмотрел на её пальцы, лежавшие на его шершавой ладони.

— Против. Но это не значит, что я тебе запрещаю.

— Это очень странно.

— Я отец. Я обязан быть странным хотя бы в одном.

— А если я выберу неправильно?

— Тогда выберешь снова.

— А если поздно?

— Поздно — это слово, которым люди пугают тех, кто ещё жив.

Марта улыбнулась. Совсем немного — так улыбаются женщины, которые многое могли бы сказать, но давно поняли, что самые важные слова иногда лучше оставить человеку на потом.

Сен Мартен тем временем изучал свою ладонь.

— А я кто? — спросил он. — Если замок спрашивал имена, может быть, мне тоже следует знать своё настоящее?

— Твоё настоящее имя — Сен Мартен, — сказал Жан Клод.

— Но замок говорил…

— Замки много говорят. На то они и замки: им самим деваться некуда.

— А если я хотел бы быть кем-то великим?

— Начни с малого. Перестань ронять подсвечники.

Управляющий посмотрел на погасший подсвечник у лестницы.

— Это было не нарочно.

— Великое тоже редко бывает нарочно.

Ночь постепенно отступала от замка. Не уходила — просто передавала место утру, как человек передаёт ключ тому, кому не доверяет, но устал караулить. В восточном окне посерело стекло. Где-то за холмами прокричала птица; её голос был хриплый, сердитый и очень похожий на приказ.

Жан Клод вернулся домой перед рассветом. Марта ждала его у стола. На плите остывала курица, рядом стояли огурцы и помидоры, а под полотенцем ещё хранила тепло кукуруза.

— Ты ел? — спросила она.

— Нет.

— Кваску?

— Да.

— А если я предложу курицу?

— Скажу, что это слишком великое для меня.

— Тогда начни с малого.

Он сел. Марта поставила перед ним тарелку.

Эльза уже ушла наверх. На скамейке остался изумруд — теперь он казался обыкновенным камнем, который можно было продать, потерять или случайно уронить в суп. Жан Клод долго смотрел на него.

— Его надо выбросить? — спросила Марта.

— Нет.

— Оставить?

— Пока.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Не всякую вещь надо сразу решать. Некоторые вещи становятся опасными только тогда, когда мы слишком спешим дать им имя.

Марта села напротив.

— Ты сегодня говоришь как книга.

— Значит, я устал сильнее, чем думал.

— Или умнее.

— Не надо обо мне распространять слухи. Люди поверят.

За окном начал подниматься день. На двери дома лежала тонкая полоса света — ровно там, где сходились доски. Жан Клод посмотрел на неё и вспомнил чёрный замок, его холодный голос и слова, которые не давали ему покоя.

Малое отходит. Великое приходит.

Может быть, это было предупреждение. Может быть, обещание. А может, всего лишь фраза, которой кто-то однажды запер страх в железе и оставил ключ у себя.

Кузнец откусил кусок хлеба.

— И что теперь? — спросила Марта.

Жан Клод прожевал, проглотил и ответил:

— Теперь посмотрим, что именно придёт.

Потому что слово, произнесённое всерьёз, не обязано быть заклинанием. Иногда оно просто ставит человека на порог. А дальше уже зависит от него самого: войти, закрыть дверь или наконец спросить, кто стучит.

И всё же, когда Жан Клод сказал «теперь», на мгновение показалось, что весь мир — от замка Когтиусака до моря, от последней звезды до квасной кружки на столе — прислушался.

Так бывает нечасто.

Но бывает.

Ведь великое не всегда приходит с громом. Иногда оно входит тихо, садится за стол и просит добавки. А малое, обнаружив, что его заметили, отодвигается на краешек лавки — и ворчит, что оно тут вообще-то сидело первым.

Жан Клод взглянул в старое зеркало, висевшее на шифоньере, и после того, как в нём промелькнула морда черного косматого козла, из разинутой пасти которого текла струйка слюны, Жан Клод вдруг будто погрузился в сон, внутрь себя, и увидел, что ВСЁ БЫЛО СОВЕРШЕННО ИНАЧЕ…

В Книге Перемен начертано гексаграммой Тай: небо опускается под землю, а земная твердь восходит к небесам; стихии совокупляются в священном соитии, малое умаляется и отходит в небытие, великое же выступает из предвечной тьмы во всем блеске своего неотвратимого могущества. Но мудрецы восточных предгорий и схоласты Сорбонны в равной мере упустили очевидное: перемещение великого и малого вершится не маятником звезд и не движением мирового эфира. Оно совершается движением языка во рту.

Человек мнит себя хозяином речи, тогда как на деле он — лишь глиняный свисток, сквозь который дует древний, безымянный вихрь. Стоит смыслу переменить регистр, стоит глаголу сбросить ветхое ярмо существительного — и рушатся империи, скисает молоко в кринках, на дубовых дверях проступают замки из нерожденных веков, а добропорядочный ремесленник, дотоле твердо знавший цену фунту подковных гвоздей, внезапно обнаруживает, что живет внутри чужого, кошмарного и восхитительно сладострастного бреда.

Кузнец Жан-Клод возвращался из замка Когтиусака в таком расположении духа, в каком ветхозаветный Иона, вероятно, выбирался из смердящей утробы кита: с осклизлой душой, бегающими зрачками и непреодолимым желанием сжечь дотла весь белый свет вместе с его архиепископами, баронами и наковальнями.

Он был мастер первого разряда, гордость цеха, гигант с бицепсами толщиной в бедро доброго провансальского каплуна и окладистой смоляной бородой, в которой при желании можно было укрыть выводок куропаток. Его дед, как шептались в трактирах, ковал булаты для сирийских эмиров, смешивая толченый янтарь с кровью горных козлов; сам же Жан-Клод держал строгий обет пред образом святого Элигия: хмельного в уста не брал три года, сквернословил лишь при заломе железа и свято верил, что мир держится на двух вещах — правильной закалке стали и законном браке.

И вот этот мир треснул, как перекаленная крица.

Замок, который Жан-Клод собственноручно сладил для господина барона — честный, пудовый замок с шестью тугими сувальдами и хитроумной собачкой, — исчез с подвальных дверей, точно дым от сырой соломы. А вместо него в вековую дубовую плаху впеклось, впаялось, вросло нечто непостижимое: холодная, гладкая, иссиня-синяя коробочка из металла, о который тупились закаленные зубила. Но хуже всего были гвозди. Гвозди со спиральной чешуей на теле и крестообразной выемкой на круглой шляпке! Жан-Клод провел полдня, уродуя косяк топором и пилой, выпилил эту нечисть с куском мяса благородного дерева, навесил новую дубовую створку, поставил новый засов, утер пот ручищей… а перед самым уходом, движимый профессиональным тщеславием, спустился полюбоваться на дело рук своих.

И остолбенел.

На новой, пахнущей свежей стружкой древесине, весело поблескивая матовым пеплом, висела ровно та же самая синяя дьявольщина. А старый засов валялся на полу, раскрытый, словно базарная девка.

Кузнец не стал звать Сен Мартена. Он не стал орать. Он просто сплюнул сквозь зубы густой горькой слюной, тихо перекрестил штаны и припустил прочь из проклятого замка с такой прытью, будто за ним по пятам гналась сама марсельская чума верхом на кардинальском осле.

«Пусть хоть все бочки святого Ричарда высосет нечистый, — яростно бубнил он себе под нос, шагая по пыльной дороге меж виноградников. — Скажу, что всё запер. Скажу, что ключ потерял. А заставят переделывать — топором по шее полосну и в монастырь подамся, послушником на пасеку!»

Дом кузнеца стоял на взгорье, на самом краю оливковой рощи, осененный благословенной тенью старой пинии. Здесь пахло не потусторонней жутью, а спасительной, теплой, чесночной и навозной землей. Девятеро его малолетних отпрысков — сопливая и орущая орава, пожиравшая провизию со скоростью саранчи, — гостили нынче у бездетной тетки в Ла-Сьота, у самого моря, где благополучно объедали сады тамошних виноградарей. Дома царила редкая, почти райская тишина.

Жан-Клод с грохотом ввалился в горницу, швырнул кожаный фартук на ларь и тяжело опустил пудовые кулаки на дощатый стол.

Марта, его законная половина — женщина монументальных статей, сдобная, румяная, пахнущая укропом, топленым салом и тридцатью годами непрерывного христианского терпения, — вынырнула из кухни, обтирая пухлые локти полотенцем.

— Ну что, Жанушка? Сладил дверь барону? Запер его винные погреба от лихого люда?

— Сладил, — прохрипел кузнец, отводя глаза к закопченному образу Спасителя. — Черт бы ее побрал, эту дверь, вместе с погребами, бароном и всей его прадедовской шайкой!

— Ох, умаялся, кормилец! — всплеснула руками Марта с горделивым состраданием матери-наседки. — Небось, опять барон надулся спесью, а Сен Мартен над душой стоял со своими гроссбухами? Поешь, касатик, поешь горяченького! Труд-то какой нечеловеческий перенес!

— А что есть-то? — буркнул Жан-Клод, начиная оттаивать под волнами родного кухонного чада.

— Кукурузки молодой отварила — сахарная, зернышко к зернышку, прямо во рту тает! Огурчики малосольные с чесночком и смородиновым листом, помидорчики соленые в бочонке, курочку зажарила на сковороде с розмарином до хрустящей корочки, яичек крутых десяток… И квасок! Квасок холодный, из погребицы, с мятой и хреном, в нос шибает — чистый бальзам!

— Не хочу курицы, — вздохнул кузнец, потирая ноющий затылок. — И кукурузы твоей не хочу. Мутит меня, Марта. Будто жабу дохлую проглотил. Налей квасу кружку. Только похолодней.

Он залпом, с шумным всхлипом осушил глиняную кружку, отер усы рукавом и лишь тогда заметил, что в темном углу горницы, на скамье под пучками сушеной лаванды, неподвижно сидит их старшая дочь Эльза.

Эльзе минуло семнадцать. Это было то опасное, наливное, колдовское цветение плоти, когда девичий стан уже переламывается в зрелую женскую стать, грудь под холщовым корсажем натягивает шнуровку до треска, а в глазах — цвета дикого терна — вспыхивают шальные искры, от которых деревенские парни по ночам лезут в петлю или ломают чужие заборы. Она сидела чинно, сложив белые руки на переднике, но в осанке ее сквозило странное, несвойственное ей напряжение — смесь испуга, пьяного восторга и едва сдерживаемого трепета.

— А ты чего не у тетки? — нахмурился Жан-Клод. — Я разве не велел тебе ехать с малышней в Ла-Сьота? За братьями пригляд нужен, а ты расселась, как графиня на выданье!

— Тут такие дела, батюшка… — тонким, дрожащим голоском начала Эльза, и щеки ее мгновенно залил густой, маковый румянец. — Такие дела приключились… Я как раз тебе навстречу бежать хотела...

— Какие еще дела? — насторожился кузнец, и шерсть у него на загривке снова шевельнулась. — Опять мельник свататься присылал? Сказано же дурню: пока мельницу от долгов не очистит — пусть на козу свою заглядывается!

— Хуже, батюшка… То есть, господи помилуй, лучше! — выпалила девица, прижав ладони к пылающей груди. — На большаке, у креста святого Онуфрия… Разбойник на меня напал! Тот самый, одноглазый Гаспар, что с бандой из марсельских трущоб в каменоломнях прячется! Выскочил из кустов, нож к горлу приставил, за косу схватил… плакать не велит, юбку, окаянный, рвать начал...

Жан-Клод с ревом раненого вепря вскочил из-за стола, опрокинув дубовую скамью. Лицо его побагровело, жилы на шее вздулись толщиной в канат.

— Что?! Гаспар?! Да я ему клещами кишки через глотку вымотаю! Я его на наковальне расплющу в блин! Тронул? Осквернил?! Говори, сучья кровь, тронул он тебя?!

— Не тронул, батюшка, не успел! — вскрикнула Эльза, сияя глазами, в которых сквозило вовсе не целомудренное раскаяние, а откровенное, восторженное бесстыдство. — Потому что в этот самый миг из воздуха… прямо из полуденного зноя, на вороном жеребце появился… Он.

— Кто — «Он»?! — взвизгнула Марта, хватаясь за скалку. — Легионер? Драгунский патруль?

— Король… — выдохнула Эльза, закатывая глаза в сладком полуобмороке. — Нет, краше короля! Герцог! Черный бархат, золотые шпоры, глаза — как два угля из адской печи, а с ним… с ним дама. Ой, матушка, какая дама! Я таких и на ярмарке в Экс-ан-Провансе не видывала! Смуглая, как эфиопская царица, волосы до земли, а корсет… корсет так расшнурован, что всё наружу просится, колышется, соком брызжет, и пахнет от нее мускусом, пряностями и грехом за версту!

— Господи Иисусе, Пресвятая Дева, спаси и помилуй… — запричитала Марта, истово крестя лоб, живот и скалку. — Цыгане! Колдуны набольшие!

— А разбойник-то? — прорычал Жан-Клод, сжимая кулаки так, что захрустели суставы. — Гаспар где?!

— Гаспар? — раздался с порога низкий, бархатный, издевательски-музыкальный голос, от звука которого глиняные кувшины на полках отозвались тонким хрустальным звоном. — Гаспар нынче познает тонкости субстанциальной грамматики, любезнейший мастер молота и клещей. Он привязан за лодыжки к ветвям векового вяза и пытается вычислить косинус своего падения на грешную землю. Впрочем, полагаю, к вечеру волки избавят его от необходимости совершенствоваться в точных науках.

Дверь горницы бесшумно распахнулась, хотя тяжелый дубовый засов был задвинут изнутри на два оборота.

В низкую, закопченную крестьянскую избу шагнул Тэнео эль-Таррого, герцог Буссеро.

Его присутствие мгновенно и безжалостно разорвало убогий масштаб жилища. Стены словно раздались вширь, закопченный потолок приподнялся, уступая место величию, а воздух сгустился до плотности горного хрусталя. Черный камзол герцога, шитый матовым серебром по краям, поглощал свет сальных свечей; на широком поясе покачивалась тонкая толедская шпага с эфесом в виде сплетенных змей. В руке он держал тяжелую шелковую плеть с рукоятью из слоновой кости. Но не клинок и не наряд внушали трепет — его лицо, бледное, точеное, с хищным изгибом тонких губ и глазами цвета застывшей смолы, излучало ту абсолютную, неоспоримую власть, перед которой стихают бури и падают ниц провинциальные тираны.

Но за герцогом в горницу скользнула та, при виде которой кузнец Жан-Клод подавился собственным дыханием, а благочестивая Марта онемела, выронив скалку на свои растоптанные туфли.

Это была Незнакомка. Та самая южная колдунья, чье тело в предыдущей главе волновало подвалы Когтиусака, а теперь ступило под соломенную кровлю кузнеца, неся с собой бурю дикой, полуденной, животной похоти.

Она не шла — она перетекала в пространстве с грацией сытой пантеры. Ее смуглая, медово-оливковая кожа лоснилась от жары и внутреннего огня; плотное платье из карминно-красного шелка было безжалостно расстегнуто на груди, обнажая головокружительную ложбинку меж двух тяжелых, вздымающихся полушарий, украшенных капельками душистого пота. Ее бедра, широкие, спелые, созданные для безумных ночных радений, колыхались под тонкой тканью с такой откровенной, дразнящей наглостью, что воздух вокруг нее дрожал, как над раскаленной жаровней. В ее смоляных волосах алел цветок дикого граната; пухлые, влажные губы кривились в ленивой усмешке превосходства, а янтарные, раскосые глаза смотрели на онемевшего Жан-Клода так, будто он был не человеком, а породистым жеребцом, которого она прикидывала купить на бойне ради одной бешеной скачки.

— Какая очаровательная пастораль, — промурлыкала она голосом густым, как патока, обводя горницу взглядом и задерживаясь на юной Эльзе. — Пахнет укропом, честным потом и девичьим страхом… обожаю этот букет. Он так возбуждает аппетит перед настоящей трапезой. Мой герцог, неужели этот бородатый медведь и есть тот самый гений кузнечного ремесла, что полдня колотил своим смешным молотком по вашему замку?

Она подошла к застывшему Жану-Клоду вплотную. Ее пышная грудь едва не коснулась его замасленной рубахи; запах горького миндаля, амбры и разгоряченной женской плоти ударил кузнецу в ноздри с такой силой, что у него помутилось в глазах, а в штанах вспыхнул пожар, какого он не испытывал со времен первой брачной ночи.

Смуглянка медленно протянула тонкую руку с длинными ногтями цвета спелой вишни и кончиком пальца провела по мускулистому предплечью кузнеца — вверх, к бицепсу, оставляя на коже невидимый огненный след.

— Крепкое мясо, — шепнула она, прикусив нижнюю губу и глядя Жану-Клоду прямо в перепуганные зрачки. — Жаль, что в голове у тебя опилки вместо воли. Ты ведь хотел сбежать, кузнец? Хотел бросить барона, забиться под бабью юбку и пить кислый квас, пока великие мира сего перекраивают небосвод?

— Я… м-мы… ваше благородие… — заикаясь, выдавил Жан-Клод, пятясь к печке и натыкаясь спиной на ухваты.

— Замолчи, кузнец, — негромко произнес герцог Буссеро, и голос его мгновенно погасил эротический дурман, вернув пространство к ледяной строгости метафизики. — Слова, которые ты сейчас пытаешься сложить из звуков своей гортани, пусты. Они мертвы прежде, чем сорвутся с твоих потрескавшихся губ. Ты думал, что замок на дверях кладовой — это кусок железа, сработанный чужим мастером? Ты думал, что гвозди со спиральной нарезкой ввинтил в дуб сатана?

Герцог шагнул к столу, небрежно отодвинул миску с вареной кукурузой и оперся ладонью в перчатке о доски.

— Мир, в котором ты привык махать молотом, Жан-Клод, рушится. Малое отходит.

Твои подковы, твои кованые сувальды, твои нехитрые понятия о грехе и добродетели — всё это жалкий сор, который сметает дыхание нового эона. Ты пытался спилить замок, не понимая, что спиливаешь собственную судьбу. Вещь держится в мире не гвоздем, а именем. Если я назову твою наковальню куском овечьего сыра — она потечет на пол к утру. Если я прикажу твоей дочери стать блудницей в храме Астарты — она снимет исподнее до заката и сочтет это высшей благодатью. Ибо Слово не отражает сущее. Слово его насилует.

Эльза при этих словах герцога судорожно всхлипнула и подалась вперед, взирая на Тэнео с религиозным экстазом кающейся Магдалины.

— Что… что вам нужно в моем доме, монсеньор? — пролепетала Марта, прижимая руки к фартуку.

— Мне нужен металл, — ответил герцог Буссеро, повернувшись к кузнецу. — Но не то убогое болотное железо, из которого ты клепаешь мотыги для провансальских мужланов. Мне нужна руда, впитавшая Слово. В подвалах замка Когтиусака зреет башня. Она требует обшивки, способной выдержать жар семи ревущих огней Юпитера. Ты пойдешь со мной, Жан-Клод. Ты бросишь свои клещи и возьмешь инструмент, о котором твои дамасские предки не смели даже грезить в опиумном сне.

Смуглая красавица звонко, раскатисто рассмеялась, запрокинув голову так, что тяжелая копна ее смоляных волос рассыпалась по обнаженным плечам. Она подошла к столу, взяла спелый пунцовый помидор, надкусила его полными губами — алый сок брызнул на ее пальцы, и она медленно, сладострастно слизнула его кончиком розового языка, глядя на кузнеца с нескрываемой похотью.

— Соглашайся, кузнец, — промурлыкала она, облизывая губы. — Мой герцог щедр к тем, кто покоряется Логосу. А если будешь послушен… кто знает? Быть может, ночью, когда остынут горны, я позволю тебе раздуть меха в моей опочивальне. Ты ведь любишь огонь, великан? Ты ведь знаешь, как плавить белое олово на горячих углях?

Жан-Клод сглотнул ком, вставший в горле поперек дыхания. Он посмотрел на жену — Марта стояла серая, как зола; посмотрел на дочь — Эльза дрожала всем телом, готовая ползти за герцогом на край света; посмотрел на герцога Буссеро — и увидел в его черных зрачках не человека, но саму бездну, распахивающуюся навстречу великому перелому времен.

Малое отходило. Мелкий страх, крестьянский покой, вареная кукуруза и домашний квас — всё это рассыпалось в прах перед грозной, великолепной поступью Великого.

— Я… я возьму лучший молот, монсеньор, — глухо уронил кузнец, опустив голову.

Герцог Буссеро усмехнулся одними уголками губ:

— Оставь молот здесь, Жан-Клод. Там, куда мы идем, металл куют голыми руками и чистым синтаксисом. Иди за мной. Час Наступления пробил.