Глава четырнадцатая: "Воспитание малым"

Трудности роста суть тягчайшие из земных оков, ибо всякий рост есть не что иное, как медленное увязание духа в липкой глине языка.

Череда слепых, затянутых паутиной небытия дней тянулась для Маркиза — чье истинное имя, подобно запечатанному в бутылке джинну, томилось под грузом времен — с вязкостью столетней тоски. Но вот пелена спала. Мир лопнул, как перезрелый гнойник творения, ударив по сетчатке слепящим, безжалостным светом кипрского солнца.

Он увидел их. Своих сокамерников по деревянному аду.

Мать-кошка возвышалась над ними с величественной грацией степной тигрицы, исчерчерканная черными полосами первородного греха. Рядом пылали два близнеца — два одинаковых, ослепительных солнца местной выделки, на чьих шкурах не было запятнано ни единой буквы чужеродного пигмента. Сестренки же разделили между собой два полюса бытия: одна отливала синеватым дымом петербургских туманов, вторая была черна, как провал в памяти уставшего демиурга.

«М-да, — философски прищурился бывший француз, чувствуя, как в крошечной черепной коробке ворочается тяжелый булыжник экзистенциального сомнения. — Мама полосата, как каторжная роба, а детишки все, кроме меня, монохромны, словно шахматная доска в сумасшедшем доме».

Но истинный ужас бытия заключался не в расцветке, а в nomina — в именах, которыми это слепое стадо уже успело себя обременить. Слово, брошенное в хаос, творит космос, но чаще — знатный балаган.

— Привет, — проскрежетал один из солнечных шаров, тыкаясь носом в бок Герцога. — Я слышал, что двуногие назвали тебя Черно-белым. Какое убогое отсутствие фантазии.

— Привет, а тебя зовут рыжим? — парировал Маркиз, сохраняя монаршее достоинство даже в позе эмбриона.

— Не совсем так, — гордо задрал нос брат-солнце. — Меня зовут Рыжак Первый, а моего брата — Рыжак Второй, ибо он вывалился из чрева матери на полсекунды позже меня, за что и поплатился исторической второсортностью.

— Откуда тебе знать? — подала голос дымчатая сестра, чей взгляд был полон скепсиса старого иезуита. — Может, это ты за ним родился, просто амбиции застряли в горле раньше?

— Мы, рыжие, на внутреннем саммите так порешили, — отрезал Рыжак Второй с непреклонностью членов политбюро.

— Так мы далеко не уйдем, — вздохнул Маркиз, чувствуя, как титул герцога плавится под напором этого детского сарказма. — Мы же не римские папы и не немецкие императоры с их нумерацией карет! Мы братья, черт побери. Надобно изъясняться короче, ибо язык наш короток, а глупость — беспредельна.

— Истинно так, — пискнула черная сестренка. — Пока я выговорю полное имя «Черно-белый» или «Рыжак Первый», у меня челюсть вывихнется, будто я пытаюсь проглотить греческий лексикон целиком.

— У меня есть предложение, достойное Сократа, — изрек Маркиз. — Давай Рыжака Первого наречем сокращенно Рыжпер, а Рыжака Второго — соответственно Рыжвтор. Звучит изысканно и отдает легким запахом канцелярии.

— Согласны! — хором взвизгнули огненные братья. — А то ведь как было: крикнешь «рыжий», а в ответ тебе тоже «рыжий», и сидишь впотьмах, не понимая, то ли ты сам себе кричишь, то ли у тебя раздвоение личности на почве недоедания.

Дымчатая сестра лукаво прищурилась, глядя на главного героя:

— А ты, Черно-белый, отныне будешь Чербел.

Маркиз поперхнулся молоком. Это слово резануло слух с силой ржавого ножа, провернутого в ране.

— Звучит как отрыжка немецкого философа или ругательство вроде «Черт съел», — проворчал он недовольно.

— А кто такой Черт? — тут же затрепетала черная сестренка, в чьих глазах отразилась вся бездна неизведованных теологических ужасов.

— Черт, дорогая моя, — зловещим шепотом произнес Маркиз, припоминая трактаты средневековых инквизиторов и ночные кошмары Гоголя, — есть зверь в личине петербургского чиновника. Покрыт черной шерстью, вооружен собачьими клыками, на голове носит курчавые рожки, а в душе вынашивает планы по уплотнению жильцов. Он вечно чинит пакости, а самых отъявленных грешников — особенно тех, кто не платит за коммуналку, — волочить в свой котел, варит в кипящем масле, а после подает к столу с гарниром из тушеной капусты.

Черная сестренка в ужасе прижалась к полу:

— Погодите… но у меня же тоже черная шерсть! Значит ли это, что я… чертовка?!

— Ни в коем случае, — вступился за даму монарх духа. — У тебя шерстка, спору нет, угольная, но ни рожек, ни ветеринарного диплома инквизитора при тебе не замечено. Скажи им, Чербел… то есть я хотел сказать: сиятельство подтверждает — ты не чертовка.

Котята, интуитивно чуявшие в черно-белом комочке остатки высшего разума и тень былого величия, облегченно выдохнули.

— Нет, она не чертовка, — авторитетно подтвердил Маркиз. — Она просто черный котенок. А вот что из нее проклюнется года через два… этого, увы, не ведает даже синоптик из бюро прогнозов погоды. Старые пропойцы и мудрецы, что провели в браке по тридцать лет, утверждали единогласно: из любых милых женщин в конце концов вырастают сущие чертовки. Мужчины планеты Земля под этим пунктом подписались бы единодушно.

— Слава богу, не чертовка! — радостно запрыгала черная малышка, еще не ведающая коварства грамматических времен.

— Прекрасно, — лениво зевнула дымчатая, поднимая лапу и глядя на мир осоловелым взором восточного мудреца. — А как мы назовем тебя, моя дымчатая отрада? Какое слово бросим в этот котел языка, чтобы оно стало нашей судьбой?

Слово есть меч, рассекающий ткань небытия, и в то же время — цепь, кующая дух к тяжелому земному телу. Тот, кто познал власть языка, знает: произнесенное имя не просто обозначает вещь, оно казнит её или воскрешает, обращая хаос в геометрию рока. Маркиз молчал. Его молчание было тяжелым, как свинец псковских колоколов, ибо в мире, где кошачья азбука сводилась к примитивному мяуканью, его душа тосковала по утраченным синтаксическим конструкциям французского парламента.

Кошачья учеба, эти жалкие потуги освоить пространственные координаты коврика, не интересовали его вовсе. Он зрел глубже. Он видел, как трескается гладь кипрского воздуха под напором чуждого присутствия.

И тогда небеса прорвало.

Не грозой — нет, гроза была бы слишком простым оправданием для здешних мест. Рядом с деревянным ящиком, прямо из раскаленной, липкой пыли выросло — именно выросло, пробив земную твердь, как побег гигантского подземного зла, — длинное, ослепительно-блестящее цилиндрическое тело. Его монолитная сталь поглощала солнце, отбрасывая тень, в которой замерзало само время. Братья и мать-кошка, слепые рабы инстинктов, продолжали бессмысленно барахтаться в опилках, слепые к проявлению высшей механики космоса. Для них цилиндра не существовало, ибо слово, создавшее его, еще не коснулось их слуха.

Маркиз же, ошарашенный, застыл, чувствуя, как вибрируют усы от звуковых колебаний запределья.

В гладкой металлической коже цилиндра бесшумно разверзлась щель. Оттуда, ступая по невидимым ступеням геометрии, явился он. Маленький, донельзя иссушенный человечек, ростом едва ли с локоть, облаченный в серебристый комбинезон, на макушке которого покачивался красный шар — капля крови на алтаре абсолютного разума. Руки его скрывали перчатки из чистой воли, а ноги покоились в сапогах, выточенных из тишины.

— Привет, маркиз, — прозвучал голос крошечного гостя, и каждое слово падало на землю с весом бронзовой монеты. — Осваиваешься в новой камере смертников? Чего по деревьям не карабкаешься, не ищешь вертикали?

Маркиз с трудом сглотнул вязкую слюну:

— Не хочу. Вертикаль без смысла есть лишь шест для канатоходца. А ты кто такой, явившийся из стального чрева?

— Меня зовут Кон, — отчеканил лилипут. — Я пилот и конструктор летательных аппаратов в КОФТе. Я возглавляю Научный Отдел Современного Опытного Конструирования — сокращенно НОСОК, ибо великие истины всегда прячутся в аббревиатурах быта. Мое полное имя Конструктор, но те, кто бродит по краю миров, зовут меня Отшельник. Аппараты, которые я создаю, переносят не тела, а смыслы, запечатанные в плоть. Сюда меня забросил Учитель, дабы я разметил карты судеб и определил точки сборки для трех котов и одной кошки.

— Зачем множить сущности без надобности? — горько возразил Маркиз, чувствуя, как старые раны от парижской дуэли фантомно нытют под шерстью. — Зачем привозить на этот выжженный солнцем Кипр еще котов, когда здешний воздух и без того перенасыщен кошачьим криком? Вон их сколько в ящике!

Кон усмехнулся, и красный шар на его шлеме качнулся в такт невидимым сферам:

— О, глупый бывший маркиз! Ты не понимаешь природы языка. В КОФТе скопились бесприютные тела, а Учитель еще там, в туманах парижского леса, предрешил их превращение. Твоя дуэль не окончена, она лишь сменила регистр. Слово, сказанное на секунду раньше выстрела, продолжает звучать здесь, обрастая шерстью и когтями.

— Так Учитель пришлет сюда Когтиусака, Де Рыжака и Котброма? — в ужасе выдохнул Маркиз, ощущая, как сжимается пружина рока. — Но кто же четвертый? Нас на поляне было трое, не считая секундантов!

— Киси Лорэн, — лаконично, как приговор суда последней инстанции, бросил Кон.

— О, небо! — простонал Маркиз. — Ее-то за какие грехи низвели до кошачьего мурлыканья? Разве женская грация заслуживает участи мышелова?

— На нее, как и на всех вас, пала комбинация карт из колоды госпожи Ленорман, — непреклонно ответил конструктор. — Язык гадания безжалостен. То, что записано знаками на сукне расклада, становится плотью. Изменить синтаксис судьбы нельзя; можно лишь доиграть пьесу до конца.

— И смогу ли я… смогу ли я говорить с Киси на том же языке, что и прежде? — с отчаянной надеждой вопросил кот, в чьей груди все еще бился заносчивый дух аристократа.

Кон посмотрел на него взглядом существа, видевшего крушение миров:

— Ты забыл, что говорил тебе Учитель о власти слова? Слово не переводится с человеческого на звериный — оно уничтожает границы между ними, оставляя лишь чистый резонанс бытия.

— Ах, Кон… я от этого волнения забыл всё, но теперь… да, память возвращается, как прилив к скалам Декелии.

— Приятное волнение, — засмеялся Кон, и смех его походил на звон разбивающегося стекла. — Но моя миссия здесь завершена. Я уже провел инспекцию душ и зафиксировал координаты для каждого из дуэлянтов и для Киси. Теперь мне надлежит вернуться в ШИЗО — Школу Истинного Зеркального Отражения. Когда ты подрастешь, окрепнешь и твердо встанешь на лапы, все участники парижской бойни сойдутся на этой земле. Точнее, каждого из них ты отыщешь на своем, предписанном грамматикой месте.

— И Киси? И ее я найду среди этого средиземноморского хаоса? — голос Маркиза сорвался на жалкий писк.

— Обязательно найдешь, — Кон шагнул назад, в провал металлического цилиндра. — Не забегай вперед параграфа. Всему свое время, всякому глаголу — свое подлежащее. Ну, я поехал. Время сжимается, как шагреневая кожа.

Цилиндр начал втягиваться в землю с тихим, зловещим скрежетом, стирая следы своего присутствия.

— Какая же странная у тебя карета, Кон! — крикнул в уходящую пустоту Маркиз, чувствуя, как великая машина языка вновь захлопывает над ним свои невидимые створки.