Глава 3 / История Смотрителя Маяка и одного мира / У. Анна
 

Глава 3

0.00
 
Глава 3
3.1. Realibus

3.1.1. Divinum opus sedare dolorem[1]

 

Дом Радости находился в нижней части Тар-Кахола, достаточно далеко от центра, в низине Кахольского озера. Белое здание просвечивало сквозь густые заросли сирени, высокие стволы лип и дубов. Даже ранней весной, когда голые ветки деревьев и кустов ещё дрожали по ночам и только готовились покрыться крошечными и словно политыми сиропом листьями, в этой части города было прекрасно. Унимо любил гулять здесь, по старым сказочным аллеям, выходить на берег огромного озера, закаты на котором могли сравниться даже с морскими, вдыхать этот терпкий воздух живой земли, который почти не чувствуется в центре города. И хотя Унимо был горожанин всем сердцем (или, скорее всего, благодаря этому), такие острова проявленной природы по соседству с камнем мостовых всегда радовали его.

Окрылённый видимым успехом своего безумного плана, Унимо с энтузиазмом вызвался сопроводить Тэлли в Дом Радости. Он чувствовал, во-первых, свой долг перед Тэлли, которая так помогла ему в неприятной встрече с матросом, а во-вторых, чувствовал беспокойство оттого, что она пойдёт в такое место одна. «Нимо, спасибо, конечно, но тебе вовсе не обязательно меня сопровождать, — заверила его Тэлифо. — И вообще, Дом Радости — такое место, куда никто не должен идти по любой другой причине, кроме собственного желания». Желания такого Унимо не имел, но предпочёл об этом умолчать, сделав вид, что недоверие Тэлли его обижает. «Я всё-таки пойду, если ты не против», — упрямо повторил он, и Тэлифо только махнула рукой. Она уже успела узнать об упрямстве Ум-Тенебри достаточно, чтобы не пытаться спорить.

И вот они стояли у невысокого забора, за которым виднелись небольшие белые здания Дома Радости, похожие на загородные дома Морской стороны.

— Тэлли, ты что, не скажешь мне, что делать, как себя вести? Я, честно говоря, никогда… не бывал в таких местах, — запаниковал Унимо перед входом.

Тэлли не смогла удержать улыбку «ну-я-же-тебе-говорила», но сказала:

— Веди себя как обычно, как ещё. А вообще, таким вопросом ты уже возносишь себя над этими людьми, как будто ты настоящий слишком хорош или слишком сложен для них, так что им непременно нужно подсунуть подделку.

— Вовсе нет, — ответил Унимо, но задумался и решительно замолчал, показывая, что готов встретиться с неизвестностью.

Тэлли ободряюще кивнула ему, смягчая свою отповедь, и, взяв Ум-Тенебри за руку, шагнула за ворота.

Привратник узнал Тэлли, и они обменялись приветствиями, как старые знакомые.

За воротами Дома Радости Унимо увидел людей, которые гуляли, сидели на земле под деревьями или на скамейках. Только по их затуманенным взглядам, замедленным движениям и отсутствию попыток общаться друг с другом можно было понять, что это не просто горожане, решившие отдохнуть в тихом парке, а пациенты городских душевных врачевателей.

Тэлли уверенно зашагала к одному из трехэтажных домов, которые соединялись друг с другом и с выходом за ворота уютными узкими тропинками. Унимо старался не отставать от неё, замечая, что тревожно оглядывается, как будто ожидая нападения, и злясь на свою мнительность.

Вблизи здание больницы выглядело совсем как обычный дом («А ты что ожидал?» — строго спросил себя Унимо). Дверь была открыта, и Тэлли с Унимо почти уже вошли, как кто-то окликнул Тэлифо, заставив её вздрогнуть. Голос был спокойный и мягкий, а обернувшись, Ум-Тенебри увидел высокого человека средних лет с небольшой аккуратной бородой и чёрными очками слепого, щадящего взгляды окружающих. Вероятно, это был один из местных обитателей — так же бесцельно и одиноко бродил он в саду. Но Тэлли отчего-то смотрела на него с наспех скрытым страхом.

— Рад, что ты здесь, Тэлифо, — приветливо произнёс он.

Но Тэлли, казалось, вовсе не была так же рада встрече: она вся подобралась, как будто ожидая нападения.

— Приветствую вас, Айл-врачеватель, — сказала она с поклоном, давая понять, что ей не терпится уйти, но из вежливости она должна подождать ещё немного.

— Ты давно не заходила, я начал уже беспокоиться, — снова мягко сказал «врачеватель».

Унимо подумал, что таким тоном, наверное, разговаривают с больными, и с тревогой посмотрел на Тэлли. Она сказала со скрытым раздражением (видно было, что она очень старается сохранить почтительный тон, но это даётся ей нелегко):

— Я была в прошлом дигете, Айл-врачеватель Грави. Если позволите, я пойду, а то мы немного торопимся, — тут она взяла Унимо за руку, и он подыграл ей, согласно кивнув.

— Конечно-конечно, — задумчиво отозвался Грави. — Не смею вас задерживать.

Когда они зашли в дом, а врачеватель остался снаружи, Унимо, разумеется, сразу спросил:

— Кто это?

— Великий Врачеватель Грави Эгрото, — вздохнув, ответила Тэлли.

— Он доктор? — изумился Унимо.

— Да, и очень хороший, — нахмурилась Тэлли и пробормотала себе под нос: — Теперь вот притворяется слепым, надо же.

Но пока они поднимались по лестницам на третий этаж и шли по длинному коридору, встречая медленно идущих навстречу местных обитателей, которые даже не смотрели в сторону пришедших, погружённые, казалось, в свой мир, где-то далеко за пределами этих стен, Тэлли всё-таки рассказала ещё немного о докторе Грави Эгрото.

— На самом деле, он лучший в Королевстве специалист по душевным болезням. Ну, то есть по сравнению с остальными: хотя бы некоторые из его пациентов излечиваются. Он разработал метод «включённого наблюдения» и применяет его здесь, в Доме Радости. Тут врачи живут вместе со своими пациентами, так же гуляют, едят, общаются или молчат — но всё вместе с ними. Так что неопытный человек, вроде тебя, даже не отличит врача от пациента.

— Неужели правда? — воскликнул Унимо, прикидывая, сколько из тех людей, которых они встретили, были врачами.

— Да, — улыбнулась Тэлли, останавливаясь у двери в самом конце коридора, у окна, заштрихованного снаружи тонкими ветками весеннего дерева. — А если тебе непременно нужны инструкции, то ты — мой друг, они — тоже мои друзья, я вас представлю, а дальше вы вправе вести себя как хотите.

Унимо кивнул в ответ на эту странную инструкцию, и Тэлли постучала в дверь, окрашенную в цвет мятного мороженого. Стук был необычным — скорее всего, привычный друзьям Тэлли и сообщающий им, что пришла именно она.

— Войдите! — послышался хриплый голос из-за двери.

Тэлли открыла дверь, и Унимо увидел просторную светлую комнату, обставленную, впрочем, довольно скромно. По углам располагались четыре кровати: две из них пустовали, на одной кто-то лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, а на четвертой сидел, видимо, тот, кто отозвался на стук. Он выглядел как злой волшебник на картинках новых изданий тар-кахольских городских сказок: не молодой и не старый, с резкими чертами лица, большими глазами цвета воды Кахольского озера в ясный день, светлыми волосами — не длинными и не короткими. И при этом он выглядел очень несчастным. Унимо даже поразился, насколько этот странный холодный тип выглядел несчастным. Впрочем, если бы не это, то Ум-Тенебри, после рассказов Тэлли, подумал бы, что перед ним врач: ничего безумного в его облике не было. Впрочем, Унимо ещё много раз предстоит убедиться в том, что грань между безумием и не-безумием весьма тонка, к тому же всегда проходит по-разному, как граница между Морской и Островной сторонами.

Едва взглянув на вошедших, этот человек тут же отвернулся к окну, как будто пришли не к нему. Но Тэлли такое поведение, кажется, не смутило — она подошла к его кровати и положила на тумбочку пакет с пирожками, который прихватила ещё утром из булочной.

— Пирожки с зеленикой, тут на всех хватит, — сказала она. И добавила, подойдя ещё ближе: — Привет, Верлин.

— Привет, — отозвался он, не поворачивая головы.

— Познакомься вот, это Унимо, мой друг, — сказала Тэлли, и на этот раз Верлин обернулся, окинув младшего Ум-Тенебри презрительным взглядом, но ничего не сказал.

Унимо сдержал своё возмущение, вспомнив, что этот человек болен.

— Твой друг думает, что я сумасшедший, — спокойно произнёс Верлин, отвернувшись к окну, а Унимо в панике взглянул на Тэлли. Ему казалось, что он всё испортил. Но Тэлифо была невозмутима.

— Конечно, мой дорогой Верлин, что ещё думать, когда в первый раз оказываешься в сумасшедшем доме, — сказала она. — Вспомни хотя бы себя в первый день здесь.

Унимо было неловко, он думал только о том, как бы быстрее убраться отсюда. В его жизни опыт посещения больниц ограничивался походом к своему другу Майти, который как-то умудрился заболеть настолько тяжело, что его отцу пришлось срочно везти его в лучшую тар-кахольскую больницу, а потом, когда Майти стал уже выздоравливать и к нему начали пускать посетителей, перепуганный Унимо заявился с целой корзиной оранжинов и чувствовал себя настолько неловко, что не смог остаться с лучшим другом дольше пятнадцати минут. С тех самых пор он запомнил этот особенный запах, который обитает в любой, даже самой чистой и дорогой больнице — запах притаившейся за углом смерти, смерти, шаркающей в белых больничных туфлях. Смерти в запахе картофельного супа и яблочной запеканки. И даже оранжины сразу стали пахнуть ей. Поэтому Унимо был рад, что больше ему ни разу не приходилось бывать в больницах.

— Пойдём-ка найдём Долору и посидим где-нибудь в тихом месте, — предложила Тэлли.

— Тишина! — горько усмехнулся Верлин, немного оживившись. — Скажи мне, где в этом галочьем гнезде обитает тишина?

— Вот здесь, — Тэлли с улыбкой легко постучала по своей голове. — В любое время и в любом месте.

— Хорошо тебе, — проворчал Верлин, — у меня там полным-полно шумных летучих мышей. А уж ночью…

Он досадливо махнул рукой, но тем не менее поднялся, чтобы пойти в «тихое место». Унимо с удивлением переводил взгляд с Тэлли на этого странного человека и никак не мог сообразить, что за игру они ведут.

Верлин накинул какой-то тёмный плащ, хотя было не настолько холодно, и они втроём вышли из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. Тот человек, который лежал на кровати и изучал потолок, за всё это время не сделал ни одного лишнего движения, но при этом не оставался неподвижным, а просто вёл себя так, как будто был совершенно один.

— Это любимый доктор нашей комнаты, — с нехорошей улыбкой сказал Верлин, когда они шагали по коридору. — Кажется, мы все немного утомили его. Если не свели с ума, — тут усмешка светловолосого красавца стала совсем уж неприятной.

— И где же мы найдём Долору? — раздражённо спросил Верлин, щурясь от яркого предвечернего солнечного света на крыльце дома. — Может быть, ты знаешь, где её искать, всеведущая Тэлифо?

Тэлли усмехнулась.

— Я могу помочь тебе найти её, — многозначительно сказала она. — Помнишь, Форин говорил, что каждого можно найти там, куда влечёт его представление о том, что важно. Хотя обычно именно с этим у многих людей и возникают проблемы — они почти никогда не видят, что важно для другого человека, даже прожив с ним полжизни. С Долорой тут сложностей никаких.

— Думаешь? — удивился Верлин.

— Ну, что самое важное для Долоры? Или ты забыл? — продолжала Тэлифо, запутывая клубок волшебных ниток всё больше.

— Нет, конечно, но я не представляю, где найти самую большую печаль здесь — разве что везде, — театрально оглянулся Верлин.

— Ну надо же, — проворчала Тэлли, — ты не все свои слова растерял за ночь. Мог бы и побыстрее догадаться. А поскольку торопиться нам некуда, то мы успеем обойти всё.

Тэлли оглянулась испуганно, ожидая увидеть в саду Грави, но его, к счастью, уже не было.

Они шли по дорожкам сада, и Унимо вдруг остро почувствовал, как пахнет весенняя земля: каким-то тёмным обещанием счастья. И хотя в свои годы он уже знал, что это обещание всегда к зиме так и остаётся невыполненным — но здесь, среди деревьев, которые готовы вот-вот опериться и взлететь, это было прекрасно.

— Долоре повезло: здесь отличное место для того, чтобы собирать скорбь, — сказала Тэлифо, и Унимо удивился, насколько по-разному может восприниматься людьми одно и то же место.

В свои годы он ещё не знал, что они с Тэлли чувствовали тогда примерно одно и тоже. Но даже Мастер Слов не может выразить свои чувства так, чтобы другой понял их хотя бы наполовину. Даже на четверть.

Долора сидела под деревом, прямо на прохладной ещё подснежной земле. Она просто сидела и смотрела на свои руки в старом чёрном пальто, которое изрядно протёрлось и выгорело на солнце.

— Долора, привет! — сказала Тэлли, и они с Верлином сошли с дорожки и подошли к ней.

Унимо остался стоять в стороне, не отрывая взгляда от этой женщины. Ему вдруг показалось, что она — злая колдунья, которая только и ждёт, когда путники сойдут с тропы и заблудятся. Унимо сам удивился, какие нелепые мысли приходят здесь ему в голову. И одна мысль была ещё на редкость глупой: «Я схожу с ума».

Долора подняла голову и посмотрела на тех, кто нарушил кокон её уединения. Унимо был уверен, что никогда прежде не видел таких грустных глаз. Они были цвета осенних листьев — какими они безропотно падают на подмороженную первыми холодными ночами землю. И ещё они были огромными. Или показались такими юному Ум-Тенебри — как показалось, что Долора смотрит только на него, её глаза заслоняют собой небо, переливаются через край, как кленовый сироп с блюдца рассеянного ребёнка, и вот уже он завяз в них и не может оторвать взгляд, как бы ему ни хотелось. Но ему, кажется, и не хотелось, потому что эти грустные глаза как будто что-то открывали ему — он словно видел весь мир с высоты птичьего полёта, мир, окрашенный в тёмные цвета, страдающий и не знающий покоя…

Вдруг Унимо увидел перед собой спину Тэлли и удивлённо заморгал.

— Найди себе другой объект для практики, хорошо? — сердито сказала Тэлифо. — Это мой друг.

— Ничего ему не будет, твоему другу, — устало сказала женщина, поднимаясь и отряхивая землю со своего длинного пальто, которое придавало ей сходство с чёрной птицей.

Она выглядела не молодой и не старой — возраст как будто терялся, без остатка растворяясь в её странном облике. Вокруг глаз были морщины, но когда она смотрела прямо, то их не было видно, поскольку казалось возможным смотреть только в её огромные печальные глаза. Несмотря на мрачный вид, она казалась доброй. Унимо внезапно почувствовал, что зря сравнивал её с ведьмой.

Теперь они шли уже вчетвером, и Ум-Тенебри вслушивался в разговоры троих друзей, стараясь понять, кто они такие. Но их слова было очень сложно понять: он снова чувствовал себя маленьким мальчиком — сыном хозяина дома, которому разрешено сидеть со взрослыми и слушать разговоры отцовского клуба подпольных интеллектуалов, но никто не будет стараться говорить так, чтобы он понял. Или когда попадаешь в компанию ребят, которые знают друг друга с детства, — например, соседи по загородному дому его друга Майти — и, как бы все ни старались показать, что ты тоже свой, всё равно чувствуешь эти невидимые нити, на которых, словно на причудливом музыкальном инструменте, они играют музыку своего разговора. А ты становишься просто слушателем.

Долора повела всех в укромное место сада, «куда никогда не заходят местные, потому что оно находится на пересечении трёх тропинок, что считается дурным знаком», — пояснила она со смехом. Это место оказалось действительно безлюдным, и даже длинная широкая скамейка была пуста. Тэлли с Верлином расположились под деревом (Верлин пожертвовал своим плащом, чтобы Тэлли не замёрзла), а Унимо и Долора устроились на скамейке (потом Унимо подумал, что Тэлли тогда сделала так специально, чтобы Мастер Скорби не могла смотреть ему в глаза). Из своей бездонной сумки Тэлли достала термос, в котором оказался горячий травяной чай с мятным сиропом, и они по очереди пили из маленькой металлической кружки, сначала, по зимней привычке, грея руки. В какой-то момент со стороны ближайшего дома донеслись страшные крики, переходящие в вой, так что Унимо, державший в это время кружку, чуть не уронил её. Остальные же не обратили на это никакого внимания.

— Кстати говоря, — небрежно сказала Тэлли, — Унимо собирается завтра уезжать. И не куда-нибудь, а к Айл-Форину.

Верлин, который как раз поднёс к губам чашку с чаем, поперхнулся, Долора оторвалась от созерцания своих рук и посмотрела на Тэлли.

— Что? — хрипло спросил Верлин.

— Ты стал плохо слышать, Мастер Слов? Неудивительно, ведь поэтам куда больше нравится говорить, чем слушать, — неожиданно язвительно заметила Тэлли.

Унимо не знал, что и думать: он сердился на свою подругу за то, что она рассказала о его планах, и не мог понять, зачем она это сделала, но больше всего был напуган их реакцией на эти слова.

— А что такого? — впервые за прогулку произнёс он.

— Что такого? — насмешливо переспросил Верлин. — Отправляясь к самому Айл-Форину, вы говорите «что такого»?

— Ну да, конечно. Что в этом такого? Я хочу, чтобы он научил меня тому, что знает. Что в этом необычного?

— Видите ли, Унимо, — вступила в разговор Долора, — мы все отчасти — его ученики, поэтому так реагируем. Не обращайте внимания.

— Не обращать внимания? — воскликнул Унимо. — Возможно, у вас так принято, но вообще-то, это не очень вежливо! Ничего не сказать, но дать понять человеку, что он дурак и совершает какую-то глупость, которую он всё равно не поймёт.

Верлин и Долора отреагировали одновременно.

— У кого это — у нас? У психов? — это Мастер Слов.

— А зачем позволять себе чувствовать себя дураком? — это Мастер Скорби.

Тэлли помалкивала, как экспериментатор, соблюдая чистоту наблюдения.

— У вас — у вас троих, я это имел в виду, — дипломатично ответил Унимо, впрочем, излишне убеждённо, и это выдавало, что «у вас, психов» он тоже невольно подумал. — Я ведь ничего не знаю про вас, кроме того, что вы, видимо, давно знакомы. А чувствую себя дураком — ну, потому что совершенно не понимаю, что происходит и о чём вы говорите.

— Вот вам совет на будущее, — наставительно сказал Верлин, — задумываться о том, что, может быть, чего-то не понимаешь или не слишком умён, стоит как раз тогда, когда всё кажется простым и понятным.

— Я запомню, — пробормотал Унимо. Весь его пыл исчез, и теперь ему хотелось только, чтобы его оставили в покое, извинив эту вспышку раздражения.

И тут заговорила Тэлли:

— Унимо, прости меня, если тебе не хотелось об этом говорить. Но я хочу помочь — и, возможно, когда-нибудь ты поймёшь, что это для меня значит. Я хочу, чтобы в этом городе были ещё люди, которые действительно могли бы помочь тебе. После того как ты отправишься в своё путешествие, и, особенно, если ты успешно достигнешь цели, таких людей останется совсем мало. И, кстати, мои друзья умеют хранить секреты.

Ум-Тенебри всё ещё сидел нахмурившись, но слова Тэлли подействовали на него, как травяной чай на усталого путника. Он хотел верить её словам, и этого было достаточно. Верлин и Долора наблюдали молча.

— Хорошо, да, я понял. Я верю, что ты желаешь мне добра, Тэлли, ты и так уже столько мне помогла. Но просто всё это так неожиданно, и я многого не понимаю. Прошу прощения, если я сказал что-то не то, — медленно проговорил Унимо, вспомнив свою шейлирскую вежливость.

Верлин усмехнулся, но сказал серьёзно:

— На самом деле, мы просто страшно завидуем вам. Поэтому так ведём себя. В качестве компенсации могу предложить предельно честно ответить на вопросы, которые, вижу, так и вертятся у вас на языке. Сразу предупреждаю, что не на все, но на те, на которые возьмусь отвечать — отвечу как можно более честно. То есть как в реальнейшем, да. Насколько смогу здесь подобрать слова, конечно — здесь слова часто оставляют меня. Представляете, иногда забываю совсем простые вещи: вот, например, сегодня забыл, как называется эта кислая ягода, компот из которой нам обычно дают на полдник…

— Я тоже отвечу на ваши вопросы, — сказала вдруг Долора.

— И я, — добавила Тэлли.

Унимо удивлённо обвёл взглядом эту странную компанию. Опять какие-то игры. Десятки мыслей носились в его голове, причудливо переплетаясь друг с другом. Ему хотелось знать так много вещей, и в то же время он боялся разрушить ту конструкцию будущего, которую создал у себя в голове со вчерашнего дня и которая пока оказывалась вполне устойчивой. То, что он не знал почти ничего о своём предполагаемом будущем, вовсе не печалило его. Скорее, наоборот, он боялся узнать что-то такое, что ему совсем не понравится — как вид того матроса, с которым ему предстояло завтра отправиться в Мор-Кахол. Но раз он всё равно не понимает правил — почему бы не попробовать сыграть?

— Хорошо, — сказал Ум-Тенебри. — Тогда скажите мне, почему вы здесь, в Доме Радости, вы ведь… не больны?

— А вы случайно не доктор? Или сомневаетесь, уж не рехнулись ли вы сами, раз не можете сходу распознать психов? — не удержался Верлин и тут же сам себя перебил, примирительно поднимая ладони: — То есть хорошо-хорошо, если это действительно тот вопрос, который вас интересует больше всего, то у меня, например, где-то в их карточках записан диагноз «дислексия», а у Долоры — «резистентная депрессия». Считайте, что сейчас у нас период ремиссии, если вам так спокойнее. Если не знаете какое-то из этих слов — посмотрите в словаре, мне лень объяснять.

Для убедительности он даже зевнул, и Унимо решил, что он хочет скорее услышать другие вопросы.

— Что такое реальнейшее? — спросил он.

— Это слова… очень много слов. И все они не на своих местах, но можно попытаться немного упорядочить их. Даже не знаю, как объяснить. Слишком сложно, — покачал головой Верлин.

— Это бездна скорби, тёмное-тёмное бесконечное небо, космос. Это когда думаешь о том, что жизнь в этом мире когда-нибудь — и, по настоящим меркам, очень скоро — прекратится, и везде, где бы она ни начиналась — прекратится, а потом забудешь о том, что ты когда-то, ещё в детстве, уже смирился с этим.

— Это люди, много людей, которым нужна помощь. Всегда нужна помощь, а ты иногда можешь им помочь, а иногда — нет. И тогда ты чувствуешь себя полным ничтожеством, тогда ты ненавидишь всех этих людей.

Унимо внимательно посмотрел на Тэлли, пытаясь понять, что она имеет в виду. Он слышал, что все они говорят правду, и что он должен как-то обдумать всё это. Возможно, он поймёт позже.

Верлин тоже посмотрел на Тэлли:

— Тебе ведь нельзя об этом говорить? — удивлённо спросил он.

— Да, конечно, — преувеличенно резко сказала она. — И что, пожалуешься Айл-Форину? Ты-то ведь можешь не только говорить.

Верлин казался смущённым:

— Нет, что ты… я вовсе не… я просто не думал, что ты…

Поскольку Мастер Слов не нашёл слов, чтобы продолжить, Унимо решил задать следующий вопрос:

— Чему может научить меня Айл-Форин?

— Всему, чему ты захочешь научиться, — без промедления ответила Тэлли.

— Согласится ли он учить меня?

— У нас тут не клуб оракулов, — отозвался Верлин.

Унимо задумался. Ему казалось, что спрашивать больше не о чем. Точнее, нет ничего, что он хотел бы узнать прямо сейчас. Но нельзя было упускать такую возможность. Мельком взглянув на Тэлли, он спросил, смотря на Верлина:

— Айл-Форин — хороший человек?

— Что за дурацкие вопросы, — пробормотал Верлин.

Но Долора ответила:

— Если следовать вашему вопросу буквально, тому, что вы в него вкладываете — то, вероятно, нет. Совсем нет. Но, на самом деле — да, он очень хороший.

— Понятно, — саркастически усмехнулся Унимо, отдавая должное такому прекрасному ответу.

На самом деле, его вопрос был подготовительным для следующего.

— Почему Айл-Форин и Тэлли поссорились? — спросил он, и Тэлифо впервые посмотрела на него ненавидящим взглядом, от которого у него почти потемнело в глазах и неприятно заныло где-то в солнечном сплетении.

— Из-за того, что она нарушила правила реальнейшего, — нехотя сказал Верлин.

— Из-за того, что Тэлли слишком хорошо к нему относилась, — это Долора.

— Тэлли, не злись на меня. Я хотел помочь тебе — точнее, хотел узнать, смогу ли я помочь тебе. Ты не сердишься? — спросил Унимо, понимая с ужасом, что это выглядит как самая примитивная месть, хотя он совсем этого не хотел. — Тэлли, пожалуйста…

Тэлли красноречиво промолчала, поднимаясь на ноги. Все поднялись следом за ней и побрели в сторону зданий Дома Радости, которые уже светились окнами в упавших на сад фиолетовых весенних сумерках.

Когда Унимо с Тэлли уже выходили из Дома Радости, они снова встретили врачевателя Грави Эгрото.

— Был рад убедиться, что ты здорова, тари Тэлифо, — учтиво сказал он, приподнимая шляпу. — Хотел бы, чтобы ты заходила к нам чаще.

Тэлли от этих простых слов передёрнуло, и она вышла за ворота так быстро, что Унимо с трудом поспел за ней.

К булочной они подошли уже в полной темноте. Ближайший фонарь находился за пару кварталов, так что Тэлли долго искала в своей сумке ключ и пыталась открыть замок.

Унимо, окружённый враждебной темнотой, чувствовал себя ужасно: ему казалось, что он страшно виноват перед Тэлли, с которой ему вот-вот предстояло проститься, может быть, навсегда.

Но когда они молча поужинали и стали пить чай, Тэлли вдруг засмеялась и сказала:

— Ну что, как тебе понравился Дом Радости? Не страшно?

Унимо облегчённо вздохнул и рассказал всё, о чём думал во время их разговора с Верлином и Долорой.

Так они болтали до самой полночи, пока Тэлли не сказала строго, что Унимо пора спать, поскольку завтра его ждёт важный день.

 

 

3.1.2 Ut desint vires, tamen est laudanda voluntas[2]

 

Первый советник короля Голари Претос, профессор логики и древних языков, в условленный час вошёл в зал преподавателей кафедры логики и грамматики столичного Университета. Он очень хотел остаться незамеченным, но это ему не удалось: казалось, вся кафедра собралась специально, чтобы его поприветствовать, и даже сам ректор Мэлл — полный, добродушный на вид профессор грамматики — пожаловал к приходу Первого советника.

— Я не покривлю душой, если скажу, что вы, дорогой друг — самый успешный из ныне живущих выпускников нашей скромной Alma Mater! — излишне торжественно провозгласил ректор Мэлл, когда нескладная фигура Голари появилась в дверях.

Выражение страдания на лице профессора логики и древних языков только усилилось, когда остальные профессора со смехом затянули старинную величальную песенку «Когда наш храбрый друг отправился служить королю». Ни слова не говоря, он с мрачным видом налил себе чая и уселся в свободном кресле, взяв в руки недавно отпечатанный «Вестник Тар-Кахольского университета».

— Вот, полюбуйтесь, друзья: трёх дигетов не прошло, как нашего коллегу назначили Первым советником, а он уже сторонится нашей компании, — насмешливо заметил маленький и едкий профессор математики Нумт.

— Смею заметить, что вы сами, мои драгоценные коллеги, настояли на том, чтобы я предложил свою кандидатуру. И поэтому мне странно видеть на ваших лицах это, не побоюсь такого слова, злорадство, — ответил Голари, поднимая свой вечно уставший взгляд от «Вестника».

— О, ну что вы, профессор, — мягко сказала лири Даннис, высокая, статная дама — профессор логики, — мы вовсе не имели ни малейшего желания вас уязвить. Вы же знаете, как учёные бывают неловки и непоследовательны в выражении простых человеческих чувств. Мы действительно гордимся вами и собрались здесь исключительно в вашу честь. Представляю, как утомительна эта королевская служба, — сочувственно заметила она, ласково оглядывая всего Голари своими проницательными зелёными глазами.

— Вы правы, лири, — смущаясь, пробормотал Голари, — очень утомительна. Поэтому прошу коллег проявить снисхождение и извинить мою нелюбезность.

«И оставить меня в покое», — мысленно добавил Голари, но коллеги, напротив, принялись изливать на него все свои поздравления, советы и пожелания. Когда этот поток наконец иссяк, ректор Мэлл подошёл к Голари и вполголоса многозначительно заметил:

— Вы теперь — наша надежда, профессор Голари. Гарант соблюдения правил, так сказать.

Профессор Претос испуганно посмотрел на ректора, но тот только широко улыбался своей улыбкой сытого кота.

— Но я всего лишь советник, и вы сами прекрасно знаете, что полномочия принадлежат Совету, куда вы изволите входить, а Первый советник всего лишь…

— Да-да, конечно, — махнув рукой, перебил ректор и повторил: — Мы очень рассчитываем на вас.

Возможно, Голари показалось, и его замутнённое непрерывным напряжением нескольких дигетов сознание подвело его, но тогда он мог бы поклясться в том, что после этих слов ректор подмигнул ему.

Не успев даже прочитать названия статей в новом «Вестнике», Голари поспешил откланяться, ссылаясь на важные дела, и его поспешный уход слишком напоминал бегство. Но Первого советника действительно ждали дела: ему нужно было лично подготовить доклад о Школе просветителей, — поэтому он поспешил в Королевскую ратушу, в Зал Всеобщих Донесений.

В Ратуше, которую он раньше недолюбливал за суетливость и многолюдие, теперь ему показалось гораздо спокойнее, чем в Университете: охранник и служащие почтительно приветствовали его, никто не задавал лишних вопросов, все готовы были исполнить любое из поручений Первого советника.

Голари распорядился принести себе в кабинет ежедневный доклад на сегодня, всё, что можно найти в архивах о Ледяном Замке, чёрный кофе с корицей, и никого не принимать — он занят.

Долгое время профессор просто смотрел в окно, через которое, поскольку его кабинет находился в одной из самых высоких башен, было видно только небо. Башенные ласточки, почуяв весну, иногда пролетали стремительными росчерками, как будто примеряясь к свежепокрашенному весеннему небу.

Голари чувствовал, что устал от своей службы, не успев ещё вполне в неё вникнуть. Он чувствовал себя постаревшим и больным. Он дорого отдал бы, чтобы никогда больше не видеть никого: ни профессоров-хранителей правил, ни короля, ни тар-кахольцев, которые идут себе беззаботно через площадь Всех Дорог где-то внизу башни. Но никакой другой дороги у него не было.

Тяжело вздохнув, Голари принялся изучать всё, что ему принесли о Ледяном Замке, пролистывая совсем уж древнюю историю и сосредоточиваясь на деяниях ныне правящего Айл-просветителя Люмара.

И всё же не из-за своего шейлирского титула Голари стал профессором логики: довольно скоро он уже составил первичный анализ реального места Школы просветителей в системе управления Шестистороннего Королевства, формальных и фактических пределов автономии, отсутствия подчинённости наместнику Горной стороны, влияния просветителей на подданных Королевства — и множества других факторов, а свои выводы кратко и ёмко изложил в записке, адресованной Сэйлори («Так, чтобы даже король мог понять», — ворчливо и не без самодовольства подумал Голари). Затем, взглянув на часы, он с новым вздохом стал собирать бумаги для ежедневного доклада королю, а потом вышел, забыв шляпу и почти не притронувшись к остывшему кофе.

Никем не узнанный, Первый советник быстро добрался до Королевского дворца. Стража не сразу пропустила его: они не верили, что Первый советник пришёл пешком. После унизительной процедуры подтверждения личности его пропустили, со множеством извинений, разумеется, но неприятный осадок остался. Как нахохлившаяся птица, Голари быстро шёл по коридору, поэтому не сразу заметил какое-то странное тревожное оживление во дворце: по коридорам шаталось в разы больше Птицеловов, чем обычно, мелькали напряжённые лица.

У королевской приёмной тоже было больше людей, чем всегда. Первый советник скромно расположился в комнате для посетителей и стал ждать, слушая обрывки разговоров. Впрочем, ничего узнать так и не удалось: большая часть посетителей состояла из птичников, а они, что ни говори, умеют держать язык за зубами даже в Королевском дворце

Наконец, с опозданием на пятнадцать минут, из приёмной вышел слуга и попросил Первого советника пожаловать к Сэйлори.

Когда Голари вошёл к королю, он увидел, что обстановка в приёмной не совсем обычная: шторы были задёрнуты, на столе стояла большая лампа. И Сэйлори был не один: в том кресле, в котором обычно сидел Голари, теперь устроился Малум, начальник Королевских Птицеловов. Малум сделал не очень настойчивую попытку уступить своё место Первому советнику, но король очень быстро кивнул в ответ на приветствие Голари и велел открывавшему дверь слуге принести ещё одно кресло. Первый советник не подал виду, что уязвлён таким отношением: по придворному этикету, Малум, фактически, конечно, обладавший большой властью, но не имевший даже титула шейлира, должен был приветствовать Перового советника стоя, не говоря уже о том, что должен был уступить ему место.

— Простите, профессор, что заставил вас ждать, но ночное происшествие в Тёмном городе требует срочного реагирования, — сказал Сэйлори. Таким тоном, которым говорят «простите», совсем не чувствуя себя виноватым. Впрочем, король говорил таким тоном почти всегда.

Голари понимающе склонил голову и застыл с выражением вежливого ожидания: он ждал, что король расскажет о происшествии, которое взбудоражило весь дворец.

— А… как я понимаю, вы, профессор, ещё ничего не знаете? — с притворным удивлением сказал Оланзо, переглянувшись с Малумом, и Голари в очередной раз почувствовал неприязнь к этому «королю-птичнику», как его шёпотом называли в Шестистороннем.

— Всё верно, Мэйлори, я прибыл сразу из ратуши, и мне пока ещё никто не сообщил о происшествии, — смиренно отозвался Голари, слегка склонив голову. Но тут же выпрямился и посмотрел на Малума неожиданно вызывающе: — А судя по количеству Королевских Птицеловов во дворце, у тара Малума вряд ли нашёлся бы свободный человек, чтобы меня проинформировать, как того требует Устав.

Король нахмурился, но он не мог не признать, что Первый советник умело указал начальнику Королевских Птицеловов на его место и в то же время дал понять королю, что не намерен терпеть совсем уж несправедливые обвинения. Ни одна мышца не дрогнула на лице Малума, — напротив, его улыбка стала ещё более любезной, — но Оланзо прекрасно знал, что птицелов открыл список заметок с названием «Первый советник Голари».

— Малум, расскажи лори Голари о происшествии — несомненно, второй человек в Королевстве должен об этом знать.

— Тут, в общем-то, и рассказывать особо нечего, если не вдаваться в подробности: минувшей ночью в одном из заброшенных зданий Тёмного города напали на одного из моих людей. Да так, что он до сих пор не может до конца прийти в себя — врачи говорят, что он больше не годится для службы, — небрежно поведал Малум.

Голари удивлённо приподнял брови:

— Его ранили? Известно ли что-либо о нападавших?

Малум снисходительно улыбнулся, как всегда, когда штатские строили из себя детективов: всё равно они задавали не те вопросы.

— Можно сказать, что ему нанесли очень серьёзные повреждения, хотя применение какого-либо оружия не выявлено. Предположительно нападавшей была женщина, известная в городе как бродячая поэтесса Кора Лапис.

— Кора Лапис? — простодушно удивился Голари.

— А что, вы с ней знакомы? — тут же спросил король.

Первый советник помимо воли стал оправдываться в присутствии этих двух птичников:

— Нет, конечно нет. Но её стихи знают, наверное, все в Тар-Кахоле. Я видел её однажды — такая миниатюрная женщина. В голове не укладывается, как это она могла напасть на Птицелова? Может, это какая-то ошибка?

Малум нахмурился. Ему не нравилась перспектива очередной байки про его службу: на этот раз наверняка будут говорить, что офицера Птицеловов с лёгкостью победила женщина.

— Возможно, у неё были сообщники, — веско сказал Малум, — и к тому же она использовала какое-то тайное средство — может быть, яд. Пока врачи не могут ничего сказать. Сама Кора Лапис, судя по всему, скрылась: мои люди обыскали весь Тар-Кахол, но не нашли её.

— Я приказал объявить Кору Лапис в розыск и назначить награду за информацию о ней, — сказал король. — То, что она личность довольно-таки известная, может сыграть нам на руку.

Голари посмотрел на собеседников и всё-таки решил высказать своё опасение:

— Но, Мэйлори, это может вызвать… некоторое недовольство среди подданных… ну, то есть я хочу сказать, что, не зная, как было дело, люди могут решить, что это необоснованное преследование… — Первый советник сбился и замолчал под тяжёлым взглядом короля и насмешливым — Малума.

Профессор мысленно попросил себя успокоиться и не лезть не в своё дело. Всё равно его голос никто не станет учитывать.

— Вот вы, лори Первый советник, и позаботитесь о том, чтобы подданные поняли нас правильно и с подобающим подданным усердием принялись исполнять просьбу своего короля. На этом, я полагаю, мы закончим обсуждение нашего плана, действуйте, со своей стороны, как считаете нужным, — Оланзо благосклонно кивнул начальнику Птицеловов. — Пожалуй, время перейти к ежедневному докладу.

Не успел король договорить, как в приёмную осторожно постучали. Появившийся на пороге перепуганный слуга сообщил, что Сэйлорис просит немедленной встречи с Сэйлори и, в противном случае, «грозится ворваться силой», — с ужасом произнёс королевский слуга.

Король откинулся в кресле с невозмутимым видом.

— Ну что ж, пусть Сэйлорис войдёт, — распорядился он.

Лампа на столе короля, хотя и была почти полностью укрыта стеклом, отозвалась на сквозняк от открытой слугой двери, и тени на стенах дёрнулись, будто в каком-то странном танце.

Переступив порог приёмной своего отца, принц Таэлир застыл в нерешительности. Видимо, он не ожидал, что его примут так скоро и, как всякий, настроенный на долгое сопротивление, чувствовал беспокойство от неправдоподобно лёгкой победы. Но, вспомнив о цели своего вторжения, юный принц решительно шагнул вперёд, поклонился отцу, Малуму и Голари, которые встали со своих мест, чтобы приветствовать наследника (Голари искренне желал, чтобы король поскорее попросил их выйти).

Принц Таэлир, видя, что отец не торопится отсылать своих советников, нерешительно произнёс:

— Мейлори, я хотел бы говорить с вами наедине. Лори Голари, тар Малум, надеюсь, вы извините нас.

Пока Сэйлори и Сэйлорис смотрели друг другу в глаза, состязаясь в этой почти детской игре, Голари с любопытством оглядел принца: юному наследнику было семнадцать лет, и выглядел он одновременно и старше и младше своего возраста. Крупные черты на узком лице с острыми скулами напоминали больших кукол городского кукольного театра или бродячих актёров с их ярко накрашенными чёрными глазами на белых лицах. Тёмные волосы нарочито небрежно падали на лицо. Чёрная, расшитая серебряными каплями рубашка была спрятана под старым, истёртым тёмно-зелёным плащом. Всё в этом мальчике было сплошное противоречие.

— Ты действительно думаешь, что двое высших лиц Королевства, явившихся во дворец по делу, должны убираться по первому твоему слову, чтобы мы могли насладиться семейным общением? — тем временем спросил король.

Принц смутился, но тут же вскинул голову и запальчиво произнёс:

— Дело, по которому я пришёл, не относится к семейным, оно касается того происшествия, которое привело сюда половину штата Королевских Птицеловов.

— В таком случае говори, у меня нет секретов от моих приближённых, — сказал король, жестом приказывая Голари и Малуму сесть.

Хотя это была не совсем правда, он всегда мечтал сказать эту фразу. «Всегда, когда это только возможно, показывайте своим советникам, как велико ваше доверие к ним. И никогда не испытывайте ни к одному из них даже десятую часть того доверия, которое вам удастся показать», — поучала «Книга правителя стороны Штормов».

Таэлир всё ещё стоял, поскольку никто не позаботился о том, чтобы принести ему кресло. Плотнее сжав губы на слишком узком подбородке, он, видимо, решил, что терять ему уже нечего.

— Кора Лапис ничего не сделала, нельзя объявлять на неё охоту, это нечестно! И незаконно, — сказал принц, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.

Короля всё это, казалось, забавляло.

— Приятно видеть, что ты, наконец, немного заинтересовался государственными делами, — сказал Оланзо.

— Так вы… отмените это, да? Розыск Коры Лапис? — спросил Таэлир, и надежда в его голосе даже Голари показалась наивной.

— Конечно, нет, — сказал король. — Если бы ты видел немного дальше того, что происходит в твоей голове, ты бы знал, что Кора Лапис — опасная государственная преступница, она напала на офицера Королевских Птицеловов, который находился при исполнении своих обязанностей. Так что всё законно. Верно, лори Голари?

От неожиданности Голари вздрогнул и пробормотал что-то неопределённое. По правде говоря, он не мог пока давать заключение о законности, поскольку не успел изучить всех обстоятельств дела. Но поспешно возражать самому королю тоже не стал.

— Она ничего не сделала! Кора Лапис ничего ему не сделала, этому Птицелову, — сказал принц дрогнувшим голосом.

Король чуть склонил голову набок — его тень за спиной сделала то же самое, с видимым удовольствием наблюдая занятную сценку.

— Я понимаю, дорогой мой, что эта девушка — твоя любимая поэтесса. Хотя я и не понимаю ничего в поэзии, но, наверное, её стихи действительно неплохие. Но это не значит, что я должен из-за твоего каприза отменять справедливый приказ. Верно ведь, лори Первый советник, что все подданные Королевства равны перед лицом королевского правосудия? Нет исключения… ну, скажем, для любимых поэтесс наследного принца, я прав?

На этот раз Голари с готовностью кивнул. Король уже откровенно издевался, но это было их дело, семейное королевское дело.

Принц отступил назад, с ненавистью оглядев всех троих. Малум, как всегда, казался невозмутимым.

— Так знайте же, что ваши подчинённые просто слабаки! — зло сказал принц в лицо начальнику королевской секретной службы. — Этот офицер испугался простых стихов. Его никто и пальцем не тронул — Кора просто прочитала свои стихи! Я был там и всё видел, и я всем расскажу...

Тут принц сбился, заметив, каким взглядом смотрят на него отец и Малум. Одинаковым взглядом ищейки, напавшей на след.

— Так-так, ты, значит, был там? — уточнил король.

Принц угрюмо молчал, ещё не понимая, что произошло.

— В таком случае, Мэйлори, думаю, необходимо добавить к списку обвинения ещё и покушение на особу королевской крови, — деловито заметил Малум.

— Да-да, — кивнул Оланзо, — и теперь к тому же у нас есть свидетель.

Принц застыл на месте — Голари в какой-то момент даже решил, что он может наброситься на своего отца или выкинуть что-либо подобное, столько тихой ярости было в его взгляде.

— Вы что же, не слышите меня? Я говорю, что Кора Лапис ни в чём не виновата! — воскликнул он.

— Не надо кричать, мы тебя прекрасно слышим, — поморщился король. — И хотя ты сбежал из-под ареста и шатался непонятно где, я рад, что теперь у нас есть человек, который может подтвердить слова офицера.

— Так вы не будете объявлять её в розыск? — устало спросил Таэлир.

— Тому, кто не делал ничего дурного, незачем скрываться от правосудия, — тут же ответил король. — А о том, что ты видел, ты расскажешь на Королевском суде.

Принц с ненавистью посмотрел на отца:

— Не расскажу, — и повернулся, чтобы уйти. Но когда принц уже подошёл к дверям, его остановил голос отца.

Такой ровный и спокойный королевский голос:

— Может быть, тебе придётся рассказать.

— Придётся? — обернулся принц. — Вы что же, прикажете меня пытать, отец? Уверен, что птичники были бы только рады такому приказу.

Малум едва заметно улыбнулся — репутация его службы давно уже не задевала его. Рассказы о птичниках приписывала им то, что они никогда не делали, но не касались того, чем они действительно были опасны. Создать такую репутацию было сложно, но она защищала их, как выкованный мастерами Горной стороны защитный жилет защищал тело от случайных пуль.

— Нет, зачем же, — ещё более спокойно возразил Оланзо. — Мы же не чужие люди, уверен, мы сможем договориться. Если твоё свидетельство будет единственным, что сможет снять ужасное обвинение с этой девушки — думаю, ты не станешь отказываться.

Принц ничего не ответил, шагнул к двери, но уже на пороге обернулся:

— Попробуйте сначала поймать её.

Когда принц исчез, Оланзо и Малум долго сидели молча, что-то обдумывая, видимо, выверяя в своих птичниковых мозгах, как бы получше использовать ошибку принца, а Голари просто тоскливо смотрел на занавешенные окна и ждал момента, в который можно будет уйти. Задумавшись, он вздрогнул, когда король заговорил. Плохая привычка для Первого советника — задумываться в присутствии короля.

— Так что с докладом о Ледяном Замке? — спросил Оланзо.

— Ммм… Мэйлори, я проанализировал все доступные сведения за двести лет, вот краткая справка — но по любому из тезисов могу представить дополнительную информацию, если таковая потребуется.

Профессор протянул королю бумаги, стараясь, чтобы его рука не дрожала.

— Хорошо, я почитаю вечером. Спасибо, — неожиданно благосклонно кивнул Оланзо. — А пока скажите мне, что вы сами думаете о Школе просветителей?

Голари не ожидал такого вопроса. Он мог перечислить все приказы просветителя Люмара в хронологическом порядке, но не мог предположить, что королю будет интересно его мнение. К тому же это было самое опасное — высказывать своё мнение.

— Судя по тем сведениям, которые мне удалось получить, хранители, просветители и слушатели Ледяного Замка ведут весьма уединённую жизнь, их связь с внешним миром происходит, по большей части, за счёт хранителей, направляемых в храмы по всему Королевству. Просветители ведут себя довольно осторожно, точно соблюдают свои правила и обязательства по Конкордату. Почти никакие слухи и скандалы не касаются служителей Защитника, у подданных хранители, как правило, вызывают уважение.

Голари замолчал, ожидая, что король уточнит, что именно его интересует. Поскольку Оланзо молчал, то Первый советник спросил:

— Мэйлори, может быть, вас интересует что-то определённое? Я мог бы…

Король усмехнулся — и Голари с неприязнью отметил, что эта улыбка тут же отразилась на непроницаемом лице Малума.

— Да, лори Голари, меня, в сущности, интересует только один вопрос: можем ли мы рассчитывать на служителей Защитника как на союзников, если это будет необходимо?

Первый советник не смог скрыть удивление: для чего королю понадобились союзники — служители? Сложно представить себе просветителей, охраняющих, к примеру, границы с Синтийской Республикой вместе с королевскими солдатами.

— Думаю, что да. Конечно, можете, Мэйлори, ведь существует Конкордат…

Олинзо досадливо махнул рукой:

— Да-да. Но мне бы хотелось убедиться в этом. Поэтому я решил направить в Ледяной Замок своего человека. Королевского посланника, официально — чтобы засвидетельствовать верность принципам Конкордата и своё почтение просветителям, а дополнительные распоряжения я дам непосредственно самому посланнику. Вас, лори Голари, я попросил бы подготовить этот визит — с соблюдением всех этих формальностей и согласований.

— Да, Мэйлори, — кивнул профессор. — А кого прикажете направить? Кого-то из Зала Представителей?

— Нет, я выберу из людей Малума и сообщу вам о своём решении. Разумеется, официальные бумаги должны быть на кого-нибудь из Ратуши, и чтобы просветители ничего не заподозрили. Поручаю это вам обоим, — сказал король, устало проводя рукой по голове и давая понять, что совещание окончено. — Малум, и не забудь уже сегодня распорядиться, чтобы к утру листовки с розыском Коры висели на всех углах Тар-Кахола.

Малум отсалютовал по-военному, Голари церемонно поклонился. У входа Малум любезно, но с едва заметной усмешкой, пропустил Первого советника вперёд.

Оставшись один, король долго смотрел на свет настольной лампы, затем машинально взял в руки доклад о Ледяном Замке и, не дочитав, с неожиданной злостью отбросил его в сторону.

В это время на другом конце дворца Таэлир, дрожащий от возмущения и гнева, шёл в сторону покоев своей матери. Он не стал бы искать помощи королевы, если бы у него была хоть какая-то надежда найти помощь где-то ещё. Но из-за характера и положения принца друзей у него не было.

С самого раннего детства Таэлира, ещё когда его мать была всего лишь молодой женой шейлира, она мало интересовалась жизнью сына — точнее, ровно столько, сколько требовали приличия для того, чтобы казаться заботливой матерью. Она улыбалась и гладила его по волосам, но в глазах её всегда была скука, стоило ей хоть ненадолго остаться с сыном наедине. Потом, когда Таэлир подрос, а Эйрил стала королевой, она и вовсе отодвинулась от него на расстояние светских манер. Он никогда не говорил с матерью о том, что было для него действительно важно.

Но теперь идти было некуда. И принц, повинуясь какому-то безотчётному порыву, решил попросить помощи у своей матери. «Ведь это она привела меня в этот мир. Но она ни разу не показала мне, для чего, или хотя бы, что она просто рада тому, что я есть», — горько и запоздало думал Таэлир, идя по длинному коридору в покои королевы, украшенному тошнотворными картинами-сценками придворной жизни в кремовых тонах.

Одна из фрейлин королевы присела в почтительном реверансе, но решительным заговорщицким шёпотом заявила принцу, что у королевы «утренние процедуры омоложения», с таким видом, как будто это были дела государственной важности. «Мне нужно срочно увидеть Мэйлири, это очень важно для меня, просто передайте это», — терпеливо объяснял Таэлир, уже проклиная себя за эту дурацкую затею и за то, что приходится объясняться, чтобы просто увидеть свою мать. «Утренние процедуры — вечером?» — успел машинально удивиться принц.

Так или иначе, королева приняла его только через полчаса, каждую секунду которых Таэлир нервно измерил шагами в небольшой приёмной. И когда он предстал перед прекрасными голубыми, как весеннее небо, глазами Мэйлири, его порыв стал казаться ему ребяческим и безнадёжным. Но просто развернуться и уйти не позволяли ни приличия, на которые наследник никогда, впрочем, не обращал особого внимания, ни, что было более важно, маленькая надежда хоть раз увидеть в глазах матери интерес к его, Таэлира, настоящей жизни.

Видимо, «утренние процедуры омоложения» были действительно эффективны, поскольку королева выглядела прекрасно. Для своих лет, и вообще — она выглядела, как женщина, которая знает, что её задача — вызывать восхищение, покорять и очаровывать. Она знала, что придворные дамы ждали от неё безупречного стиля в нарядах, а придворные шейлиры — безупречного цвета кожи и высокомерного и властного, но в то же время женственного и осознающего свою красоту взгляда. И она не жалела времени и сил на то, чтобы быть идеальной королевой. В особо тяжёлых ситуациях: например, когда надо было отказываться от пирожных с кремом к утреннему кофе, часами сидеть неподвижно с питательными маслами на лице и шее или не позволять себе неженственно злиться на бесчувственного мужа, — она ощущала себя почти мученицей.

— Здравствуй, дорогой мой, — сказала королева, благосклонно взглянув на принца, удивлённая его неожиданным визитом, но рассчитывая потратить совсем немного времени на выполнение материнских обязанностей. — Как ты поживаешь? Отец говорит, что ты не слишком хорошо ведёшь себя в последнее время. Позавтракаешь со мной? Сейчас принесут кофе.

— Мама, я… пришёл попросить тебя о помощи, — принц решил покончить с этим делом сразу. — Одна моя знакомая… известная поэтесса, её зовут Кора Лапис… в общем, отец считает, что она напала на Птицелова, но это не так. Отец велел объявить её в розыск. Я могу за неё поручиться, могу дать слово — но отец мне не верит. И… возможно, ты могла бы попросить отца хотя бы прислушаться ко мне, — сказал Таэлир.

Его голос звучал как никогда искренне — и будь королева хоть немного внимательнее к своему сыну, она поняла бы, как важна для него эта просьба, раз он сменил удобный насмешливо-светский тон на тон настоящего разговора — того, в котором приходилось запинаться и с трудом подбирать слова.

— Ты что, влюблён в неё, в эту девушку? — нахмурившись, спросила королева.

Принц вспыхнул в возмущении от хода мыслей своей матери, но быстро взял себя в руки и произнёс:

— Нет, мам, вовсе нет.

— Тогда я не понимаю, в чём тут дело. Если она действительно не виновата, как ты говоришь, Королевский суд разберётся, с ней ничего плохого не случится. В любом случае странно, что ты так заботишься о судьбе малознакомой тебе девушки, в которую ты даже и не влюблён. Так что я не вижу причин обсуждать этот случай с Сэйлори. И к тому же ты ведь знаешь, что женщинам не пристало вмешиваться в государственные дела, — добавила королева.

— Ещё бы, конечно, ведь именно ты ввела это в моду, — не сдержавшись, пробормотал принц.

— Что ты имеешь в виду? — холодно уточнила королева.

— Ничего, приятного завтрака, мама, — сказал принц, заметив, как у двери нерешительно застыла служанка с подносом, на котором дымился кофейник.

Не дожидаясь ответа, он стремительно вышел, чуть не сбив с ног девушку с кофе и фруктами.

 

Когда Голари, зайдя по делам в ратушу, возвращался домой в сумерках, он заметил, что Птицеловы с завидной оперативностью уже приступили к делу и развешивают всюду объявления с портретом Коры Лапис. «Разыскивается за вознаграждение, по подозрению в преступлении против Королевства, жительница Тар-Кахола, известная как поэтесса Кора Лапис», — сообщалось в объявлении, с которого грустно, но чуть насмешливо щуря свои тёмные, почти чёрные глаза, улыбалась любимая городская поэтесса.

  • №6 / "Любви все возрасты покорны" - ЗАВЕРШЁННЫЙ  КОНКУРС. / Анакина Анна
  • Невнимательность / Аркадьев Олег
  • Слабо? / Чайка
  • Глава 3. Знакомство / Сказка о Чуде / Неизвестный Chudik
  • Поход - NeAmina / Путевые заметки-2 / Хоба Чебураховна
  • Баллада Кая / Зауэр Ирина
  • День рождения / LevelUp - 2015 - ЗАВЕРШЁННЫЙ КОНКУРС / Марина Комарова
  • Стеклянный графин. Спящая / Многоэтажка / Птицелов Фрагорийский
  • Кингов Павел - Сказка в шкафу / "Пишем сказку - 5" - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Анакина Анна
  • Прости / Lustig
  • НЕЗНАКОМЕЦ (автор - Melody) / Фанфики - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Мааэринн

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль