XXIII

Стальные стены окружили её, схватили в лапы, как капкан. Воничка оказалась в странном большом помещении, в конце которого, разбросанные в бедламе, валялись снопы сена. Тряпьём были увешаны колонны, подпирающие высокотонные верхние этажи. Данная камера не была постоянной — считалась пограничным карантином, из которого узников переправляли в другие казематы, в зависимости от их здоровья, психического состояния, физических и умственных способностей.

Отдышавшись от многолетней пыли, Воничка вышла из затемнённого угла, двигаясь, будто мотылёк, на свет. В темнице горели восковые свечи, из-за чего было крайне тускло. (Намасленные тряпки никто не мог позволить ввиду их коптящего свойства.) Воничка простонала в ладонь, ей показалось, что рядом с ней летают скопища голодный мух, точно подле скотной коровы; от резкого испуга её нога оступилась, нырнула в какую-то половую ямку, и Воничка упала. Милый девичий вскрик заполонил духоту казематов прохладой, затем последовала тишина, уже после того, как эхо улеглось обратно на стены.

В глубине камеры:

— Кто ты, бедный?

Воничка открыла глаза: красные линии покрывали зрачок.

— Кто здесь? — рявкнула она и встала. Всё ещё держась за воздух, как за опору.

— Кто ты такая? — переспросил голос, убедившийся в женском присутствии. — Мы тебе зла не причиним… Мы здесь сами — бедняки.

Самая страшная минута её жизни настала, подумала она, однако всё же подошла. Что за звери сидят здесь, под пластами мокрой и прогнившей земли, в зинданах? За какие злодеяния?

Воничка пошла к ним и села рядом с силуэтом по-бедному одетого мужчины, разложившегося на сене, с сухими не двигающимися руками. Бежевое льняное одеяло было на нём. Он плакал, но слёзы давно высохли, оставшись серыми вкраплениями. Рядом с ним — ещё трое таких же, по-другому одетых; они хуже виделись ей, ибо свет не достигал их.

Рука мужчины двинулась за долгое время и обняла Воничку. Воничка поддалась и приблизилась к нему, заелозив.

— Кто ты такая, девочка? — спросил он, убирая волосы с её растрескавшегося лица.

— Лучница.

— А мы здесь — узники. Наш глаз света не видал давно, девочка… Как тебя зовут?

Воничка ответила:

— Воничка, возможно.

— Воничка, за что ты здесь? — Его слабый охрипший голос, похожий на шум стрекозиных крыльев, маячил прямо возле ушей, проникая будто глубже положенного. Воничке стало невероятно хорошо: объятие, с какой-то стороны жадное, сейчас казалось нужным, таким, каким следует. «Обнимай меня сильнее! — говорила она внутри губ. — Мне так надоела нежность!»

— Не знаю, — улыбнулась она и сжалась клубочком у его колен, словно желающая пригреться змея. — У меня переменилась жизнь, дорогой незнакомец, переменилась. По щелчку какого-то алчного пальца. Я была обычный девушкой, я скиталась. Но потом появился странный мужчина, какой-то непонятный обоз, стражники! — она посмотрела в его глаза умоляющей кошкой. — Ты знаешь, за что я здесь? Ты знаешь?

— Не знаю, — наивно ответил мужчина и уложил её голову на свою грудь. — Мужа отравила? Признавайся, — он засмеялся, очень громко, прегромко.

От смеха проснулись трое. Голоса, перемешавшиеся в писке и теноре, раздались «о-о!»

— Пожаловали! Пожаловали!

Мужчина утихомирил гам. Воничка начала ползти к его телу, желая склеиться неказистыми телами, оклеветанными руками. Сейчас она была похожа на маленького зверька, тянущегося к большой маме-горилле.

— Довольно, парни… Это девочка, Воничкой звать. Ясно вам?.. Неси ткань, леший! Леший!

Леший — с густой волчьей бородой и волосами, похожими на тюк нанка, весь чёрный от какой-то пыли, с бежевыми просветами — встал и побежал в дальний угол камеры, в сундук без крышки. Оттуда он достал большую ворсистую простыню. Вернувшись, леший подстелил её под Воничку, свободной частью укрыв ноги девушки. Отрезав зубами клок, леший поднёс ткань к факелам; пламя вспыхнуло ярко, осветив камеру, закоптило где-то вдали. Вентиляции, являвшиеся прорезями в стенах, обдувались сквозняком.

Леший, погнутый в коленях, вернулся и запыхался.

— Ну, ну! Рассказывай.