VII

Опомнились уже на степной дороге. Поехал и доктор — всё время сидел, опустив голову до пола, и думал о ком-то; никто не выражал интереса по поводу его мыслей. Когда они только поехали, то обернулись на доктора, стоящего под яблоней, и доктор решил присоединиться к ним, оставив свою дочь с неизвестной ему девушкой. Каков ужас ситуации, думали стражники, развернулся перед ними.

— Скоро собрание свиты, — втихомолку произнёс один из стражников другому, — будем ехать?

— Куда мы денемся? — отвечал другой стражник. — Поедем. Поедем, конечно. Нас никому не сломить и не надломать — мы не веточки. Если мы пойдём в бой, то вернёмся, может быть, обезличенными.

Но первый стражник не слушал: часто бывает такое, что жалко становится приятеля, у которого верным шагом ум сходит с рельс.

— Бредятина и отсебятина, — завершая любые перешёптывания, сказал мужчина. Он ударил лошадь рубцом ладони, и она смолчала.

Пот на спинах высох. Повозка удалялась от Тропической деревни. Однако звери, торжествующе топая копытами, двигались встрой и вплавь одинаково, как слепые, не зная своего пути. «Мы идём, — говорили лошади, — по вашему же приказу». Лошади ничего не говорили, даже не ржали при ударах. Доктор заговорил впервые, когда уже было темно и стрекотали кузнецы, и один из стражников, находясь внизу, видел доктора на фоне тёмно-синего неба.

— Господи, — сказал доктор этому стражнику, — кого ты сторожишь? Его? — и он указал рукой на мужчину. — Так и толку, брат? Я же вижу — здесь был груз. Куда он делся, брат? Вы снова везли груз Королю? Так он ведь мёртв.

Стражник смотрел на него взглядом ничего непонимающим, точно ребёнок, с слегка отворёнными губами.

Мужчина не оборачиваясь махнул рукой. Так и замолчали. Но доктор неумолимо продолжал смотреть то на стражника, мирно лежащего внизу, у тросов, то на небо, не двигающееся вместе с повозкой. С каждой минутой чёрные тучи закрывались ветками, пока совсем не скрылись где-то в лесу. Вскоре лошади вышли на тропу, зашагали резвее под хохот мужчины, и стали видны уж недавно зажжённые фонари просёлочных дорог. Замшевые каменные стены являли собою ограждения, снесённые множество лет назад.

Доктор встал и торопливо скинул с себя белый балахон прямо на тропу, где мигом был затоптан ногами. Остался сидеть в чёрной майке, добытой им, как известно, с Севера.

Мужчина повернулся и прошептал что-то густо; стражники кивнули. Кажется, было решено, что повозка поедет окольными бамбуковыми рощами. И кто знает, где они находятся? Да и кем было решено — обозом?

— Мы сворачиваем к чёртовой матери на рощицы, — вот как сказал мужчина, — ибо мне очень не нравится дорога впереди. Поселения кочевников там, кочевников… Мрачные люди. Они заведут разговор, и я не уверен, что вы сможете вынести это.

Стражник, с которым общался доктор намедни, вдруг образумился и обратился к мужчине:

— Позволите, старший? Позволите? Завтра мы не должны заступать. У меня семья и она голодна. — Стражник встал на колено. — Отпустите меня завтра. Я соберу все вещи и рано утром покину пределы нашего места назначения. Будем проезжать мимо полей — позвольте, — он дрогнул на этом слове, — позвольте мне сорвать колосков.

— На кой тебе колосок? — вслепую заревела фигура мужчины. — Ты что, голодающий? Или тебе, свиная рожа, не дают плату за работу? А что — я, что-ли, отвечаю за это?! Мерзкая крыса! Только и можете, что наживаться!..

— Банальные речи твои я заучил! Я могу ими парировать!!! Ты что в себе несёшь, подонок? Пропади ты пропадом! Задохнись во сне! Скольких наших ты убил? Что оно тебе дало? — подавил своё вожделение. Ты садист! Больное существо… Никакой ты не начальник, ничем управлять ты не вправе.

Мужчина решил ответить только тогда, когда тон говорящего опустился на обессиленные пустые слова.

— Купайся в своём золоте, — ответил он, — но не покупай за него ничего.

***

В доме доктора было темно. Нечему дивиться — факела давно погасли, некому их зажечь, а лампы ничего из себя не представляют. На их дне нагар из масел и керосина.

Воничка не вынимала свой язык из её влажного рта. Девочка чувствовала себя поражённой жертвой пиявки и застыла, словно сделанная из кости. А Воничка, в свою очередь, не останавливалась; язык блуждал по зубам, по нёбу и по подъязычным венам девочки. Громкие изначально, стоны Вонички растворялись глухими сдавленными.

Поздней ночью Воничка помогла девочке убраться в комнате.

Воничка, не препоясанная и распахнутая, вышла со двора и пошла помеж заборов, ощущая в себе мерзкое победоносное влечение к женскому полу.