VIII

Путешественники спали в высокой траве. Спала одна лошадь, которую кнутом изгнали у соседей в Тропической деревне. Рядом с ней, вповалку, дремали стражники. Мечи, щиты и некоторые элементы доспехов безобразно валялись окрест. Рано утром солнце ещё не палит, можно не закрываться. И непонятно, прошёл ли обоз бамбуковые рощи? Непонятно также было то, куда именно они двигались вчера ночью, в какое поселение зашли и что произошло в итоге? Ведь никто этого не помнил.

Несколько стражников проснулись по зову циркадного маятника, как от кошмара. Схватили мечи и засунули их небрежно в свои портупеи. Одного звали, кажется, Робин — он был рыжеволосым, лицо укрывали полипы, которые он боялся вырезать у местных врачей; врачи, знают все, в краях Королевства работают за плату не мелочную… Не у каждого стражника найдётся столько, сколько нужно. Второго стражника, сбежавшего с Робином, звали, кажется, Капроном, и выглядел он, как животное пернатое, с гребнем и крыльями, которыми, впрочем, управлять не мог, — выглядел Капрон петухом: такая же рябая морда, обвисшие вследствие целлюлита ноги, розовая небритость.

Что эти два стражника возомнили о себе, решившись на дезертирство? Возможно, кто-то подумает, что одним из этих стражников был вчерашний храбрый малый, что посмел перечить и огрызаться с мужчиной; конечно, нет. Всю дорогу молчавшие, стражники не продумывали план побега. Просто утром ранним, когда все спали, проснулись оба — от страшной, сдавливающей грудь растерянности.

Побежали через траву. Исцарапали всё лицо, и так вымазанное жизненными обстоятельствами; у кого шрам, у кого ожог под глазом, у кого швы… Через десять минут поле кончилось обветшалой церковью, куда стражники зашли с непреодолимым страхом. На горизонте, видите-ли, зрели бурые от крови тучи, которые ничего хорошего не предвещали. В этих землях почва впитывает влагу пуще обычного. Если сейчас пойти напролом буре — можно умереть в трясине.

После начался дождь. Капля за каплей будила спящих у повозки людей. Мужчина закричал и с дурости ударил одного стражника ногой в подреберье. Запряглись, уселись и поехали. Главной целью было переждать осадки. Ничего лучше не придумали, чем поехать в дебри близлежащего леса и укрыться под листвой, густоте которой завидовал, например, дым огня.

Происходил ужас. Многие переставали держаться за ниточку своего равновесия и падали где-то глубоко в голове, падали с грохотом на зад, поднимая пыль; в глазах это видно вполне явственно.

***

Воничку подвозили не один раз. Её подвозили освободившиеся от работы писари, коммивояжёры и повара, той же поздней ночью, думая, что это проститутка выставила руку вперёд. Но Воничка ничего не думала такого о себе: выставит руку и ждёт, пока вдали не засветятся кавалькады. Мужики попадались жирные и похабные, такие, что Воничку воротило всем её худеньким нутром, морозило и трясло. Сколько раз она представляла, что душит мужика!

Её трогали и лапали грязными шахтёрскими руками. Воничка отнекивалась и отмахивалась, но румянцем не покрывалась — бледнела. Жар керосиновых ламп освещал её хмурое лицо, сердитые брови и ямочки, превратившиеся в рвы, по краям её улыбки. Улыбки натянутой и чёрной, присущей бесу. Во время пути Воничку доставали многочисленными вопросами, ответ на которые она находила мгновенно, даже не помыслив, второпях разглаживая задранное чьими-то руками платье. «Убить бы вас всех, мерзкие вы люди, и развесить вас по облакам, — думала она и шептала».

— Нечего валять дурочку! — говаривал мужик, еле заправив одежду под толстые бока. — Ты для чего оделась, как блядь? Или что, из себя не представляешь блядь? — я ж вижу в тебе блядь, дешёвка! Бросить бы тебя на дорогу, чтоб камни щебня поломали тебе все позвонки твои, сросшиеся, к сожалению, правильно. Или ты во мне увидела что-то животное, противное, жирное, аморальное? Так я сброшу тебя и катись в горсти пыли! Ты этого хочешь? — и он замахивался после этих слов, впрочем, повторявшихся по своему смыслу несколько раз, и лузгал её по наболевшей заднице, которая была предательски открыта ввиду позиции на седле.

Воничка пыталась не вскрикивать, ибо у неё это получалось как стон, и молчала. Сжимала зубы и не замечала, что щёки внутри прикушены, а брови выгнуты вниз, очень неестественно для её доброго лица.

Последующие разы всё повторялось. Правда, последующие разы были несколько более пошлыми. Приведу пример: когда остановилась Красная Кавалькада — обоз, где исключительно беременные кобылы покрыты красными попонами — несколько из всадников громко засмеялись и начали избивать кобылок по округлому животу. Те стонали. Воничка тут же отказалась и попыталась смахнуть всё на плохое самочувствие, но Красная Кавалькада забрала её с собой. Там над Воничкой издевались; пока передние ряды травили бородатые анекдоты, задние заставляли Воничку ощупывать свою грудь. Она ощупывала, под страхом и гнётом их весёлых ночных, обросших лиц. И действительно, никто из всадников не казался ей доброжелательным. Один направлял её ручки, показывая, в каких именно местах она должна себя трогать. Воничке зажало сердце, когда ей стало вдруг приятно от этого. И ухо, заслышавшее анекдот, заставило вдруг улыбнуться, но улыбка Вонички, как нетрудно догадаться, вовсе не была похожей на ту, которую она испытывала во времена детства.

«Боже мой, не хочу этого видеть. Только вот никто не в силах ослепить меня. Только я могу. Но не сделаю этого».