V

Воничка с хлопком закрыла тетрадь. Мерзость, подумала она, сплошные извращения детского, тронутого ума. По её спине несколькими легионами прошли насекомые (мурашки). Воничка отдала тетрадь девочке.

Девочка охотно взяла, а в этот момент на её улыбке защёлкали зубы. Так скалится свинья, завидевшая в гуще трюфелей безволосое тело, или птица, летевшая пить воду.

— Неужели правда? — недоверчиво и как бы с сожалением произнесла Воничка, присев на пол. — Как же ты страдаешь? В тебе, маленькой, хрупкой… — невинной девочке — живут такие бесы. В этом есть вина отца? — сказала так, будто спросила, Воничка, — ведь я вижу твои глаза; а такие добрые глаза… Что довело тебя до такого исступления? Долго ли ты здесь живёшь? Может быть, тебе не к кому обратиться? Да вот же — я, перед тобою, девочка, милая! Иди ко мне, прошу тебя, иди ко мне. — Воничка встала на одно колено, в темноте её лицо сжалось от невыносимой муки, тонкие губки затряслись. Воничка раскрыла руки и смотрела на девочку с чистейшей искренностью, свойственной только святому человеку.

Девочка оторопела. «Написанное мною бесчестье… не тронуло её? Как же так! Её совсем не колышет, наверно, убийство собаки и моё совсем нездоровое возбуждение после, мои нездоровые ассоциации и сравнения… И сейчас она стоит и хочет обнять меня. А мой отец в гостиной, общается с дядей. Сколько меня поедали сомнения, сколько я боялась раскрыться — и всё зря!.. Она протягивает мне руку… Я не привыкла, не привыкла! Когда я сидела в яме — все проходили мимо, не замечая меня. Что же я могу сказать теперь? что могу ответить на её слова? Ответить: „если тебя не трогает моё безумие — ты безумна сама“?»

Но очнулась девочка уже в объятиях Вонички, погружённая лицом в её волосы. Воничка прижала девочку всем телом и оплела её руками, как только могла. Такие действия повалили Воничку на пол: сначала она упала на задницу, а потом плавно легла; девочка осталась сверху, перекатилась направо, Воничка, казалось, только сильнее обняла её, и так обе застыли. Молчание их длилось не вечность — пока девочка не заплакала.

***

— Зачем ты приехал? — спросил доктор, выливая в глиняную чашку чаю. На столе была всего одна.

Мужчина наблюдал за этим.

— Я и не помню, — ответил он без интереса к ситуации. — И вообще, мне стало безразлично, с кем я приехал. Ту девушку, что вошла со мной, я забыл. И правильно сделал. Не помню, как она выглядит… Но что-то в ней меня зацепило, что я явился к тебе, доктор; только что? Хрен его поймёшь, что мне, старику, в голову взбрело.

Доктор залпом осушил свой чай. После этого голос его превратился в хриплое мурлыканье.

— Мне и самому абсолютно нет дела до того, с какой целью ты ко мне приехал; и с кем ты приехал — плевать. Плевать, — отметил доктор. — Не имею желания вникать.

Оба встали и проследовали в комнату, куда вошла некогда Воничка. Впотьмах что-то шевелилось и рыдало. Это первый услышал мужчина, ощупывая бороду на прыщи. Доктор услышал впоследствии и предложил встать мужчине. Вот как раздавалось рыдание: сначала шёпот, переполненный слезами, гулким паром плавал над полом, забиваясь в уголки; за ним шла череда всхлипов, очень жидких и мучительных, словно всхлипывающему было тяжело это делать; затем, разрезая всё предыдущее, следовал стон, один единственный стон, непохожий ни на сексуальный, ни на вымученный.

Доктор сорвал со стены лампу и вошёл вперёд. Мужчина испуганно зажался на месте, даже не пытаясь двигаться. Первый же вытянул руку вперёд, прошло немного времени, и кромешный мрак, словно тот был одушевлённым скоплением маленьких мошек, рассеялся во все стороны тёплым керосиновым светом; небольшая часть помещения всё так же была скрыта. Мужчина сделал шаг, и то, что издавало звуки, показалось ему: сгорбленная и полностью поражённая, девочка сидела на коленях Вонички (когда сама Воничка присела на кровать) и, подобно ребёнку, прижалась к её груди, едва пересиливая себя в том, чтобы не вцепиться зубами в соски. Тетрадь валялась в разорванном виде по всей комнате. На стене, долгое время неосвещённой, находился распятый кошачий труп, дурно пахнущий навозом, в своё время истёкший противной кровью, выпотрошенный на совесть и, пожалуй, безглазый.

И с докторских губ упало:

— Евангелие… Меня ослепило солнце.

Мужчина вошёл следом. В его глазах было слишком много печали, смотря на то, как Воничка лелеяла девочку, точно свою родненькую дочь. Доктор и не нашёл слов после тех, недавних… Лампа ослаблено опустилась, отчего пара бедных женщин на кровати медленно потерялась в темноте.