XVIII

Воничку выкинули из кареты, подбивая ногами. Она повалилась на красную дорогу, ведущую к наростам булыжника и крепости. Рыцари выстроились в долгий ряд и сделали вид, будто принимают присягу: спины трясутся, как натянутая струна, руки у лба, мечи спущены лезвием вниз, но всегда готовы выброситься вперёд, как голодные маленькие зверьки.

Затравленная Воничка подняла лицо, заскрежетал метал, её ударили в таз. Когда она встала на одно колено, придерживая себя рукой, один из рыцарей с размаху сбил эту опору.

Долго издевались… Потом её кто-то поднял за шиворот и поволок к огромным дверям. Колени плакали, Воничка не могла их утешить. Самые толстые рыцари, доспехи которых сдавливали выступающий жир, шли впереди, указывали дорогу рыцарям-сержантам.

— Сторонись!

Толпа простолюдинов с платками и яблоками кричала вслед:

— Свободу! Свободу!

Открылись ворота. Воничку поставили на ноги и завели в покои судебных лож. Судья пила красное вино, смотря через очки крайне похабной и злой женщиной. Рыцари оставили Воничку стоять посреди зала, отошли. Воничка упала на колени и склонила голову в бессилии.

— Встань, — обратилась к ней судья.

Воничка лишь всхлипывала сгустившейся мокротой, не решаясь сплюнуть.

— Встань перед судом, предательница! — повысила она голос. На бездействие Вонички она закричала остолбенелым рыцарям: — Поднимите её!

Рыцари скривились от властного голоса этой женщины. Подняли Воничку грубо, словно отрывая плод от матери.

В это время рядом с судьёй струился худощавый Водолей — секретарь суда. Он совал тонкие библейские листы различных документов ей под нос. Судья кивала и молчала, как в плену. Изучив материалы дела, судья провозгласила следующее:

— Учитывая тяжесть обстоятельств, а именно: совращение малолетнего лица совершеннолетним лицом, в трезвом состоянии ума, с полным осознанием своих действий, без инородных подстрекательств и прочего шантажа… суд считает важным применить быструю меру наказания… но перед этим нуждается в перерыве, — и судья встала, отойдя вместе с Водолеем в какую-то маленькую затемнённую комнатку.

Воничка ничего не слушала. В её голове сплошное «нет». Что для неё значило это помещение в тот момент? Ничего стоящего. Руки и ноги казались плавленным парафином, приклеившимся к полу: тяжело подвигаться, хоть убей. Но Воничка сделала единожды такую попытку, и, поражённая результатом, осела.

Следовала успокаивающая молчаливость: рыцарей, улицы, самой Вонички. Она перестала умолять всех взглядом, осталась сидеть на полу, но уже в более приличной позе, с более-менее стройной спиной. Ожидание же, наоборот, накаляло Воничке ноги: покалывало и тряслось. Приближающийся приговор был схож с надавливанием на мочевой пузырь. Удивительно: совсем не тошнило. Видимо, как можно выплакать все слёзы — так и всю рвоту можно избавить от своего желудка частыми спазмами. А их у Вонички было бесчисленно.

Судья вышла кошкой. Впрыснула себя в комнату — так же резво. (Её грацию следует описывать подобным антизрелым литературным языком.) Уселась за пасмурный стол. И сказала, как отчеканила:

— Четыре года и семь лет провести в зиндане слепого режима. По окончанию срока казнить. Отгородить подсудимую от любых заключённых… Дайте ей по заслугам, — она обратилась к рыцарям, — уводите её отсюда. Покиньте это место! Незамедлительно!