XV

На заднем дворе был приготовлен котлован. Стражники стояли с лопатами, запыхавшиеся и потные. Чёрные комья земли скрывали их ноги.

«Вот и всё, — звякнуло у неё в голове. — Сейчас меня похоронят».

Мужчина шептал Воничке, чтобы она не переживала ни в коем случае, чтоб она вынашивала внутри себя, под сердцем, как ребёночка, надежду. Похоронив её, говорил мужчина скалясь, он избавит её от долгого тюремного заключения.

— Подождите, — говорила она плачевным голосом, — подождите. За что? Не надо…

Мужчина поволок её сильнее и грубее, словно перед эякуляцией.

Воничка опустила головку к земле; небо будто посерело, и смотреть на него не хотелось. Её ноги почему-то изранены. Стражники по бокам шепчутся и брызжут слюнями. Вдалеке конные жандармы, разрывая тишину золотыми колоколами, скакали по степи. Это напугало мужчину. Он замешкался, приказал стражникам уложить Воничку в котлован, а сам побежал к лошади, где достал спрятанный в сбруе кавказский кинжал.

Воничка ухватилась за травинку. Стражники приложили большее усилие, и травинка репнула в её руках. Прозвучал обезображенный мукой крик, и один из стражников взял белую попону, сложил её несколько раз и закинул за шею Воничке, таким образом закрывая ей рот, как кляпом. И Воничка больше не пыталась кричать. Затащили в могилу, стражники неумело открыли гроб ногами, кинули тело на пол: глухой стук и ещё более глухой стон. Бледное лицо Вонички приняло покой. Пальцы, сжимавшиеся младенческой хваткой, размякли, как будто при смерти. Веки закрылись медленно, и было видно, как глаза рассветом закатываются вверх. В волосах лежали клочки земли; некогда чистые волосы.

Подошёл мужчина:

— Зарыть!

Начали зарывать. Каждая лопата на своём языке сплёвывала горстью земли на Воничку. Потом крик мужчины — забыли закрыть гроб.

Когда какой-то тюфяк потянулся своей рукой к крышке гроба, сзади него прозвучал удар колокола. Обернулись все, кроме тюфяка. Толстая нога, испещрённая мундирами, ударила его по спине так, что того отбросило через пропасть, на другую сторону могилы. Воничка не очнулась.

Это был гортанный ужас, тошнотворный страх и желудочный спазм. Всё вместе окутало мужчину, его одного, бедно стоящего посреди наступающей орды конных жандармов, вооружённых длинными и короткими мечами, луками и арбалетами, неизвестными доселе серпами на цепях — кусаригамой; странные черепашьи шлема покрывали их головы, на туловищах, скреплённых портупеей, висели колчаны. Сзади громыхали колокола на белых породистых лошадях.

— Руки прочь! Руки прочь! — кричало злобное существо, скрытое бронёй. Он прорывался к могиле.

Мужчина занёс кинжал.

— Отступите, — сказал ему кто-то рядом.

Мужчина повернулся и уставила безумными глазами на жандарма.

— Я из Лавкоеки, — продолжал он. — Мы — из Лавкоеки. Вам не нужно пытаться кого-то спасти, всё кончено. Да, всё кончено. Оставьте попытки.

Тёплые руки жандарма как бы приостановили мужчину, уткнувшись в грудь; обманчивые слова дурно подействовали на мужчину: он рассеялся. В ушах исчез искрящийся жестяной рёв мечей, трущихся друг об друга. Во рту он высосал всю слюну; было сухо и пустынно, как по утрам у старого больного человека.

Затем жандарм исчез в толпе бойцов. Когда мужчина опомнился, было уже поздно что-либо делать. Вся его стража дышала кровью. Десятки литров крови растекались между травинок. Воничку достали, она очнулась от задыхающегося спёртого сна. Первым её словом было: «Письмо!»

Жандармы обратились к полководцу. Полководец согласился. Воничку повели в прибывшие кареты, дали пёрышко и какие-то дешёвые необработанные чернила.

Наконец, мужчине ударило в голову: страшная месть зародилась в его костяных наростах. Там же, где ни один врач не сумел отыскать душу, у него вскипело и закричало. Он ринулся с кинжалом в руках на одного из жандармов. Жидко вонзилось что-то в кожу, потом липкий холод заструился наружу — это мужчину проткнули крутым копьём.

Он умер через тридцать минут, не сумев вынуть копьё из себя.

Воничка же написала письмо следующего содержания:

«Милой моей

дочери доктора и алхимика

Северной Коалиции

Прости себя за это.

Я помню, что ты мне говорила тогда, перед смертью Евангелие от Луки. Не плачь, милая, не плачь. Я обязательно выйду и навещу тебя. Никуда не убегай! Не покидай свой дом. Держись рядом с отцом; надеюсь, он с тобой. Подожди, милая. Дождись меня. Я стану тебе матерью, я заменю тебе матерь, мы вместе станем дочерьми одного большого отца. (И ещё несколько неудачных попыток написать что-то сухим пером.)

Воничка отдала письмо какому-то почтальону. Скрипучий командирский голос озвучил Воничке, что она арестована и будет в скорейшем времени представлена Королевскому суду.

Связали, запрягли кого можно и кого нет, уселись. Колокола не звенели более по дороге. Сидя в тёмных сенях кареты, Воничке пахло лошадиным навозом, металлическом потом и, кажется, разлагающимися скотными мухами. Хотелось рвать, рвать, рвать… Только не было чем. Тошнило. Воничка совала пальцы в рот, но их кончили жгли, точно желчные зубья, её глотку, и она с болью и со слезами скрючивалась в коленях.