XIX

Тем временем слух о поимке и преступлении лучницы отозвался по всему Королевству. Сотни людей лишились работы; инфляция достигла немыслимых оборотов — трудиться нужно было больше и дольше; старики и женщины отбились от рук, сказали:

— Чёрт бы вас побрал!

Опустели во мгновение ока кузницы и плавильни: Королевство понемногу начало опускаться в экономическую яму, идущей перед ресурсной. Массовые беспорядки разверзлись. Был такой случай: селяне подкараулили Красную Кавалькаду, когда та миновала главную дорогу, ведущую к фермам (на фоне обезличивания нравственных ценностей врачи так же стали мародёрить); подступили со всех сторон, пригрозили копьями и вилами. Кавалькаду опустошили — прогнали кого куда, а их медикаменты и прочее награбленное барахло — в закрома.

Врачей не трогали — как-никак, это существа полезные в такое-то время. Селяне, правда, так не думали.

— Хватай ирода! Бей ногами!

Хватали, сдавливали кадык локотком.

Кряхтя, кто-то кричал:

— Белый!..

«Белый флаг», — имелось в виду.

Но какой там белый флаг! — убивали. Глаза набухали вместе со всей мордой, краснели, розовели и приобретали гнилой фиолетовый. Потом ослабевшая туша падала головой на дорогу, лицо катилось вправо, чтобы застыть.

Случай рассказан неспроста: одним из всадников Красной Кавалькады оказался подосланный шпион из Северной Коалиции — Жутокан. Чем-то похожий на белобрысую змею, он убежал во пшеничную завесу, которая росла рядом с селением. Спрятался, достал выпуклое стёклышко и давай наблюдать за процессом. А произошло следующее. Смертоубийства мужчины и его стражников мигом разошлись более высоким чинам. Призвали армию, вооружили армию, дали приказ — узнать, кто был причастен, и тех схватить в плен. Жутокан работал на органы власти многие годы, был выходцем из деревни кочевников — умел заговаривать зубы и сводить с ума простыми вопросами. Но говорить ему приходилось крайне редко. Если говорить — так в пользу чего-либо.

Пока армия Севера действовала громко, Жутокан, в одиночке, с зализанным волосьём, двигался крадущейся походкой несколько сотен верст. Обнаружились под его едким глазом Робин и Капрон — сбежавшие из обоза стражники. (Это было уже после задержания лучницы.) Жутокан пригрозил овальными лезвиями между своих пальцев, что, мол, не лукавь о том, почему ты сбежал. Рыжий Робин божился — не убивайте меня, клянусь богом, скажу. Пернатый Капрон же, в силу своего характера, ломался. Долго ли ломался? — достаточно долго, отметил Жутотан. Гравированная работа — вскрыть шею, но не задеть жизненно важных артерий; или это везение, сугубо неудавшееся везение.

Посмотри ты так или так — в любом случае станет видно, что долгие методические пытки, может быть, не ломают, но пилят… Капрон рассказал то, что, впрочем, и не имело смысла таить. Он ослепил Робина и обезъязычил петуха. Спустя несколько дней анонимным письмом, отданным через привязанного километровым квартальным тросом голубя, о делах узнали все.

Жутокан прибыл к племяннику мужчины, Иветту, однако в окрестностях никого не оказалось. Шёл оранжевый туманный дождик. Все соседи попрятались. Жутокан притворился раненным придворным — одежда, скомканная в сумке. Вышли, приголубили. Старушонка с алыми косичками и морщинистыми щеками приняла гостя по всем обычаям Лавкоеки. Жутокан добыл из неё пользы, узнал: что соседский дом того, в котором произошли убийства, является домом узнаваемым; живёт там лавкоекский рыцарь. В тот день он присутствовал в наряде.

Жутокан поблагодарил женщину и ушёл.

Через три дня, когда Воничку судили, Жукотан елозил по дикой траве в сумеречное время суток. В его руках потела бумажка. Он имел полную ясность о местонахождении захороненных стражников и мужчины, расположение рыцарей Лавкоеки, приближённых и отдалённых к суду людей. На бумажке — начертанная, очень кустарненькая карта, ведущая: в одном разветвлении к казематам, а в другом — к рыцарским дзотам Лавкоеки и прочего армейского состава.

Карту нарисовал картограф Северной Коалиции, отец девочки, коего Жутокан поймал на волоске от самоубийства — отравления цианидами.