XII

Мужчина общался с почтальоном шёпотом, пока стражники пытались успокоить рыдающую, точно беременную мать, Воничку; они трогали её за плечи, за волосы, приобнимали и даже чмокали иногда в макушку, когда ей было особенно тяжело. Воничка же не давала никакого сопротивления. Всем казалось, что ей это просто необходимо, и если она не примет эти ухаживания для своего блага, то может сойти с ума.

Всё неприятно пахло. Чёртово место. Кто-то неподалёку опрокинул огромную бочку с вином. Люди не ходили.

Воничка подняла голову к небу, отстраняя стражников, и увидела тёмно-голубую полосу солнца. Облака застыли на месте, не двигались, хотя Воничке этого очень хотелось. По приказу мужчины стражники окружили девушку и накрыли её брезентом; самый тихий из них, чьи длинные ведьмины волосы торчали из доспехов, положил на свои колени голову Вонички. Она обвила руками стражника в ответ на это и уснула. Сквозь сон она слышала, что мужчина вместе с почтальоном общаются на тему письма; мужчина, выделяла Воничка, был зол до предела, постоянно обрывал почтальона на полуслове, бил его по ладошкам и называл так, как не стоило бы. Почтальон, в свою очередь, вёл себя как зажатая в мышеловке мышь, уже не чувствуя онемевший хвост, что-то пытаясь пищать.

— Я незамедлительно убью тебя, — говаривал мужчина, — если ты не объяснишь мне прямо сейчас, от кого пришло письмо и кто передал его тебе в руки.

Почтальон стремался:

— Наш высший сан Королевской рати, уважаемый сударь. Письмо я получил от него…

— Кто он? — закричал мужчина, замахиваясь медвежьим кулаком, — кто? Какой ещё высший чин? Это кто так говорит? Чёрт… Ты — чёрт… Жалкая, сука, слизь. Подонок… Ты — подонок…

— Я не подонок, — ответил как-то резво почтальон, — я принёс письмо! Я его, что-ль, писал? сударь?

— Теперь мне нужно бороться не только за честь лучницы, но и за её жизнь. Не могу поверить! — возопил он. — Не могу, боже, поверить!.. Это клевета.

Мужчина, сказав это серьёзно, снова улыбнулся:

— Нужно отправляться в далёкие земли. Хоронить Воничку. Впрочем, у меня есть племянник, что живёт где-то на краю Королевства, в домишке просторном, хоть и слабом; поеду туда. Там Воничку мне придётся, ценой своей жизни, защищать. А как иначе? Ты, мразь усатая, думаешь, что есть «иначе»? Не думай так… Я тебе покажу, что такое заключение. Я тебе покажу, что такое баланда, червь ты на побегушках.

Мужчина вынул кнут и убил почтальона.

***

Повозка остановилась у селений. Дальше шли маленькие дряхлые дома, к коим мужчина точно не мог иметь отношения. Все выгрузились, сошли на землю; Воничку оставили.

У калитки стояла фигура, которую описать можно двумя словами: занудный максималист. Выделили его больше всего блекло-жёлтые волосы, витые и кучерявые во все стороны, налево и направо. На горбатом носу лежали очки, приспущенные назидательно. Одета фигура была скромно и дёшево, но не бедно — имелись зачатки дворянина.

Весь вымазанный и поклёванный чьим-то клювом, мальчик стоял и протягивал дяде свою занозистую руку.

— Иветт, — сказал мужчина и поздоровался, но обратился он к стражникам и как будто к Воничке, которая спала, — мой племянник. Мой дурак. Кровь моей сестры. Занятный малый — инженер. Готов обрести безумие, ха! ха!

Стражники знали его, знали. Не понимали, в общем, к кому обращался мужчина с такими представлениями. «Сам ли ты, старик, не обрёл?»

Воничку разбили падающие жёлтые листы, прохладные и мокрые, видимо, от несуществующей росы. Глазки раскрылись от света; брезент упал с её лица. Никогда прежде она не чувствовала себя такой отдохнувшей и свободной от мужчин. Раньше, возможно, если она представляла половые органы, её брало в дрожь, но, через силу, она всё-таки мастурбировала. Сейчас же всё было заметно наоборот: дрожь не происходила, поднималась синяя тошнота. Воничка наделила тошноту цветом, потому что она была холодной и неестественной.

— Ты малый, ты милый, — сказала Воничка, обведя его взглядом. — Что же ты нашёл сакрального в своём деле?

Иветт визгливо вздохнул носом и пошёл развязывать ворота (они были на три узла).

— У меня всё получается. Я схожу с ума, как и все, в такой — или иной — степени… — говорил он очень внятно и лениво. — Что, впрочем, никак меня не волнует. Я строю лодку, чтобы поплыть в океан и запечатлеть там удивительный феномен — расслоение пространства. За него дадут много денег… славу… любовь.

На улице осел дождь. Повозка проехала, когда Иветт открыл ворота, и спряталась в стойле. Все прошли в дом. Внутри, спускавшаяся со второго этажа на первый, мать Иветта, женщина очень красивая и умная, с пышными коровьими формами, сказала «Привет».

Словно в дом вошёл не брат со стражей, а невестка.

Все полагали, что потом она исчезла в туалете, где ей, собственно, было место; что делать женщине, после беременности, поглаживающей свой целлюлит на розовых ягодицах и не ощущая при этом тесноты нижнего белья, если не мочиться в одно единственное лошадиное ведро. Ведь она находила, поверьте моим скудным словам, удовольствие в этом процессе; добавлю, что Фиэла, — так её звали, — очень хотела дочь, а не сына. Ей снилось, как поздней тёмной ночью, когда во всём доме не горят лампы и когда в доме тепло и уютно, её будит маленькая (от шести до десяти лет) доченька, крестит свои ноги, держится за треугольник ниже живота и просится, писклявым жалобным голосом, чтобы мама подержала её руками, пока та будет испускать из себя мочу. Вероятно, которую недавно она выпила в виде сока.

И боже помиловал их семью — Фиэла не уродила дочь. Ибо к своему сыну, Иветту, ничего подобного не питала, в детстве ему с мочеиспусканием не помогала, игнорировала и даже плакала, когда тот её донимал.

Так Фиэла стала просто тенью чего-то большего. Иветт считал, что его мать заразилась венерической просекой и сдохла, как скотина мрёт в хлеву.

«Я не хочу тревожить вас; дайте нам ночлег. Я обязываюсь защитить лучницу (он повернулся и указал рукой на Воничку) — лучницу — и дать ей право жить дальше, ибо пришло ей письмо, в котором сказывается: что Воничка должна быть связана и помещена в зиндан… Я там был тринадцать лет… Помещена в зиндан и казнена после суда».

Иветт линял умом и понимал, что скоро всё закончится, а за окном шёл дождь, который я хочу сравнить с ужасом серебряного кита.