Глава 7

Менее минуты прошло, с момента, как катившаяся по полу граната, чуть не взорвалась внутри грузового отсека самолёта с последующими последствиями для собравшихся здесь и, возможно, экипажа воздушного судна, а на полу уже лежит полуживой человек, тот самый человек, которому мы обязаны своим спасением. Ещё несколько секунд назад Утро был ретив, криклив и героически непоколебим, а теперь едва слышно, как он скулит от боли на полу, оказавшись ровно на том месте, где недавно находилась граната.

В выражении лица брата, как и общем настроении собравшихся, ничего не изменилось, вообще ничего, словно не было взрыва, выпнутой гранаты, опиздюливания с множественными переломами и ещё хуй пойми какими внутренними травмами человека, который предотвратил гибель собравшихся. Вова обратился ко мне:

— Как видишь, всё по чесноку, всё было в твоих руках, граната была настоящей, и!!! Если бы не этот ссыкливый уёбок, — Утро получает удар в живот с пыра, примерно такой, которым выбил гранату за пределы транспортного судна, — для многих тут, всё бы закончилось. Думаешь сказать ему спасибо? Лучше плюнь ему в морду. Никто и ничто не погубило столько народа, сколько спасающие свою задницу люди, желающие добра другим. Кто двигается с нами, всегда должен быть готов достойно принять смерть в любом из проявлений. — В моей голове мартышка с тарелками и писк старого модема, во время соединения с интернетом. Большой глоток алкоголя. Перезагрузка системы. Ожидание запуска. Начинаю слышать продолжение монолога. — У меня для тебя, как человека, не приемлющего насилия, хреновые новости! Когда умирали чурки из ангара, у тебя вообще ничего не шелохнулось, спокойствие, равнодушие и безучастность, точь-в-точь как сейчас, когда проводил воспитательную работу с этим очкошником, ты был спокоен как удав. — Указывает пальцем на мои руки с сигаретой и алкоголем. — Красавчик. На хуй тремор! Ты способен убивать и равнодушен к смерти. В чём в чём, а в этом я разбираюсь. Просто прими себя.

Я молча глотнул ещё алкоголя и адресовал ему безмолвный ответ взглядом, типа «Слышишь, кореш, хуйню ты порешь». Поместил сигарету между основаниями большого и указательных пальцев, так чтобы прикрыть часть лица ниже носа.

— Давайте вещайте, товарищ Левитан, расскажите нам, в чём вы оказались правы, поступив, как зверьё ебаное.

— Легко. По всем понятиям, базар держат равные, а эта отрыжка криминала чё-то нихуёво так попутала, не ровня он нам ни хуя. Тот момент перед смертью, когда ему показалась собственная значимость, был иллюзией, вмешиваясь в разговор, под предлогом спасения всех, он взял ношу не по себе и наебнулся при ходьбе. — Злобный раскатистый смех. — Просто не надо было показывать, что он не готов умереть в любой момент. Думаю, ты понимаешь, что лучше быть в шоке от увиденного, чем в жопе от происходящего. Прекращай воспринимать всё близко к сердцу, самому же легче будет принимать подробности наших великих планов.

— Боюсь представить, сколько, в твоей голове, идей оригинальных пропадает, даже жалко. Вот это бы всё, да в мирное русло, в современных творческих кругах цены тебе не будет, элита богемы и ценители фестивалей авторского кино дрочить на тебя будут, годами и по очереди. Может, на режиссёра учиться пойдёшь? Наверняка ты там найдёшь себя, фильм снимешь, спектакль поставишь… Там можно делать что угодно, быть кем угодно, хоть императором, хоть народным мстителем, хоть мессией, хоть инопланетянином, вообще кем угодно, полностью без ограничений.

— Мелковатая ипостась для меня, масштаб не тот, куражу не хватает. Я когда в кино вижу охоту за опасным человеком, в сон сильно клонит и ощущение, что он не столько опасный, сколько нахуй никому не нужный, моя прогулка за сигаретами остросюжетнее выглядит. Мне интереснее, когда самолёт со мной сопровождает несколько истребителей и на борту, ну так чисто на всякий случай, хотя бы такой арсенал. — Володя подходит к паллетам, срывает накидки, приговаривая: — Гранатомёты, дробовики, снайперские винтовки, пистолеты, пистолеты-пулемёты, тяжёлые пулемёты, автоматы и ещё хуй проссышь, что тут есть, разная взрывчатка, тактические штуки-дрюки. Знал, кстати, что в мире автоматов Калашникова, больше, чем общее количество автоматов остальных конструкций? Короче, на борту нет ничего тяжёлого, так, пиздюковые игрушки, но даже с этим скромным набором начало будет эпичнее, чем концовки знаменитых блокбастеров. Война… своего рода тоже театр, искусство, честное, настоящее и фундаментальное.

— Ты же понимаешь, о чём речь. — Опрокинул бутылку и влил порядка ста грамм алкоголя внутрь.

— Это ты не понимаешь, что происходит. Творчества больше нет, мысль спит, все с головой ушли на заработки. Люди деградировали до восхищения стоимостью. Сегодня всё, что находит внутренний отклик людей в современном искусстве, это ценник, а всякие идеи, концепции и смыслы, как в общем-то свежий взгляд, техника исполнения… всем вообще похую, заебись и достойно восхищения только если до хуя стоит, на остальное всем насрать.

— Искусство оно не для всех, оно всегда либо проповедь, либо исповедь, а высокое искусство иной раз откровение свыше.

— О том и речь, ничего высокого, ноль претензий на величие, сплошная конъюнктура. Вспомни культурное пространство, где ты рос.

— Я последний кто родился в СССР и в полной мере воспитан, культурным советским наследием кинематографа, эстрады, литературы, живописи, архитектуры.

— Мне-то не пизди. Рос ты в первые годы жизни в Российской Федерации, может быть, Советский Союз и двигался в прекрасное далёко, но детство твоё пришлось на хуёвое поближе, где никто не собирался расхуеверчивать нахуеверчанное. Архитектура — однотипные коробки, внутри которых ремонт из дешёвых косметических материалов, «гордо» именуемый евроремонтом. Литература сплошь и рядом беллетристика в угоду запросам аудитории, мальчикам про бандитов, военных и ментов, а девочкам про то, как можно удачно торгануть мохнаткой. Кино было заурядным, пресным, ни о чём, с трудом можно вспомнить несколько смотрибельных фильмов. Музыка тем ещё говном была, и даже если ты с этого кайфуешь, найди в себе силы признаться, что по кайфу воспоминания тех лет, а не сам продукт. Театр, опера и балет держались на эксцентричных энтузиастах, недоступных обывателю, а изобразительное искусство тех лет — большая загадка, было ли оно… Ведь столпом индустрии художеств являлся посредственный ремесленник-портретист, не тех художников Хрущёв говном и пидарасми называл. Как по мне, то это всё верные признаки пиздеца.

— На стенах много интересного рисовали, в барах талантливые ребята выступали.

— О том и речь: бездари выступали во дворцах, таланты тухли в кабаках, а живая мысль была уделом бунтарей, бомбивших граффити, и находилась в самом низу пищевой цепочки, поэтому могла распространяться только горизонтально.

— Ой да, чё ты доебался до того, что было, старики нового не могут, а молодняку ещё научиться нужно, всё наладится, сейчас ведь есть что можно посмотреть, почитать, послушать.

— Сейчас есть, в СССР было, но за то время, пока культурная прослойка была номинальной, общество привыкло считать рекламу искусством, а криейторов художниками, они им понятнее, к тому же отсутствует необходимость вникать в напыщенную болтовню очередного посредственного подражателя, собирающего коллекцию наград для хоть какого-то оправдания признания его бездарности. Когда он сдохнет, его все забудут, а произведения покойника возрастут в цене, лишь временно и только потому, что такая традиция, к вечности это не будет иметь никакого отношения.

— Братан, всё в твоих руках. Мы оба знаем, ты умеешь совершать невозможное, для достижения бессмысленных целей. Умеешь, умеешь, и всякими сомнительными партиями, скабрёзными манифестами, непомерно раздутыми амбициями, ты только подтверждаешь это. Попробуй реализоваться в искусстве, начни там реализовывать свои ебанутые идеи, наверняка спустя сотню-другую лет тебя, с пристрастием, будут изучать культурологи и гадать ты правда такой отбитый был или это имидж, пиар и маркетинг.

— У меня своё искусство, война, и другого мне не надо. Я развиваюсь там и, всегда, открыто презирал недохудожников с их позой, раком, перед теми, кто умело восхваляет кусок говна, убеждая других платить за него, как за выдающийся шедевр. В современном искусстве нет искусства, оно перестало быть магией, там бабки, эпатаж и попытки выдать, очередного сумасшедшего за гения, согласно бюджету и срокам прописанным в контракте. Искусство перестало нести свет, он, как показывают маркетинговые исследования, в отличие от дебильности, ущербности и психических отклонений, плохо продаётся. Как итог, людям теперь нравится примерять на себя медицинские термины: СДВГ, депрессия, психопатия… Лечить их, конечно же, никто не собирается, да и болеть, в общем-то, тоже, просто людям теперь кажется, словно быть сумасшедшим стало прикольно. На фоне перечисленных категорий, идейные борцы с системой, выглядят, как матёрые акционисты, хотя по сути вся их минута славы — это фактурный фотоотчёт, где кто-то получает пиздюлей, или фотосессия со скамьи подсудимых, если нет фото, то это всё как бы на хуй никому не нужно, это не считается, никто не станет возмущаться ни реакцией государства, ни её отсутствием, ни устроенным перфомансом, да даже если и станут, через неделю об этом все забудут, ведь по сути это никак не влияет ни на общество, ни на их мысли.

— Ебать ты замороченный. — Вливаю в себя ещё алкоголя. — В словах было столько всего важного, что я даже и не знаю, на что первое хуй положить. Чтобы ты сильно не расстраивался, напомню тебе, что люди достигают величия, лишь когда продолжают двигаться сомнительным путём, хрен пойми куда, во имя хрен знает чего, сквозь боль, неудачи и несправедливость бытия, именно так раскрывается творческий потенциал, у кого-то всё ещё впереди, а кому-то по душе быть при бабках и оставаться на достигнутом уровне, вместо страданий во имя абстрактных идеалов.

— Кстати о страданиях. — Взгляд Володи отразил гнев и переместился на лежащего на полу Утро. Дыхание стало резким и горячим. — С кого начнём? Ты ведь понимаешь, что он тоже отправится за борт, задолго до приземления, с тебя выбрать, кто из птенцов первым отправится учиться летать. — Острый взор уставился на меня. — Выбирай, выбирай, хули молчишь?

— Странные у тебя способы меня приобщить к делам и происходящему. — Я разместил сигарету во рту и убирая руку от лица медленно и демонстративно загибал пальцы: мизинец, безымянный, указательный. Выставив руку в сторону брата, показал средний палец, а затем большим и средним пальцами убрал никотиновую палочку изо рта. — Успеем ещё их обсудить. Расскажи, как ты стал таким мудаком?

— Играл в компьютерные игры.

— Правда?

— Ты чё, угораешь? Нет, конечно, если бы не игры я бы начал кошмарить людей гораздо раньше, там можно отвести душу и дать выплеск негативным эмоциям, просто, в определённый момент, я решил их не спускать в никуда. — Переводит взгляд на Ра и Утро. — Слышь, доходяги! Канайте к краю. — Ра начинает тащить волоком Утро к краю открытого люка. — Ты когда сказал, что я мудак, мне сразу вспомнилось, что у тебя очень мало информации о происходящем и ты пока не можешь думать объективно, чтобы не терять время на твоё осмысление, я сразу разместил тебя внутри процессов, приобщил к ним и сделал их частью. — На лице его появилась лёгкая улыбка, впервые, не ухмылка, а именно улыбка, скрывающая что-то важное от других.

— Ну и хули ты лыбишься? Ни хрена ведь понятнее не стало, допустим, ты не мудак, но это по-прежнему не объясняет твоей маниакальной одержимости моим участием.

— Если ты не в курсе, то последние лет десять я играл в разные политические игры. Спонсировал всякие митинги, формировал и прокачивал оппозиционные настроения, вкидывал бабки на свержение правителей в разных странах, курировал революции, но, как показала практика, для меня, это вообще ничего не решает. Я просто ненавижу людей у власти, и дело не в каком-то конкретном человеке, уйдёт один, придёт другой, который исполняет все мои личные капризы, вообще все, без исключения, через время и его начинаю ненавидеть, просто потому что он у власти, так пришёл к выводу, что у власти изначально должен стоять тот, кого я ненавижу больше остальных.

— Ты хочешь, чтобы я правил, потому что ты меня ненавидишь больше остальных? — Самопроизвольно поднялась левая бровь, я слегка икнул. — А ты точно не мудак?

— Вообще сначала, конечно, думал, что себя больше остальных ненавижу, но всё было как-то не так, ощущение преследовало, что я близко к верному решению, но упускаю важную деталь, а потом на видео, у могилы Аскета, случайно оговорился, назвав твоё имя, и весь пазл сошёлся легко и быстро. Мне неожиданно открылись прозрения, где на пути к всевластию обязательное условие — убить своё эго и привести тебя к правлению.

— Прекрасный тост, куда блевать? — Я залпом допил остатки в бутылке, докурил остатки сигареты, выкинул окурок в бутылку, поставил её на пол, и громко отрыгнув, выпустил остатки дыма.

— Вот чё ты выёбываешься? Давай пройдём мою игру до конца, там всё как ты любишь: хардкорные уровни сложности, редкие задротские трофеи и прочие ачивки для перфекционистов. К 35 годам мы точно сделаем тебя президентом, за срок правления проапгрейдим страну до монархии, тебя до императора и поведём паству в их достойное и счастливое будущее. Брат, это отличный путь, достойный тебя.

— Я чёт хреново соображаю, президент, император, монархия… Давай, может, без них поживём? Себя поищем, попутешествуем, отдохнём от отношений? — Выдавил из себя максимально пьяной интонацией, если учесть, сколько во мне крепкого алкоголя, странно, что мне приходится её отыгрывать, а не скрывать. — Тут холодно, пойдём давай обратно.

— Обязательно пойдём, только закончим начатое. Ра или Утро?

— Слушай, Вов, — Я походкой подвыпившего человека, подхожу к брату и кладу руку поверх его плеч. — Может, простишь их? Ну по-братски. — Двумя пальцами левой руки пытаюсь пощекотать его в районе рёбер. — Ну прости их. Ну, чё ты буку включил? Ну его, это всё негативное, пойдём выпьем лучше, ты мне ещё баек понарассказываешь про то, как медленно, но верно крыша твоя поехала, оставив записку, что возвращаться не собирается. — Чувствуется, сильное раздражение с такого поведения, и видно, что теперь уже он старается не подавать вида своей моральной дестабилизации, ему очень нужен любой выход энергии, но он почему-то не может этого сделать, ни крика, ни удара, ничего.

В это время мы в обнимку подошли к отсеку, где хранились парашюты. Володя достаёт один из них и закрывает хранилище ранцев с воздушными куполами. Мы направляемся к месту, где расположились сподвижники брата, ожидающие окончательного вердикта по своей дальнейшей участи. Я в одно движение выхватываю рюкзак с парашютом, в несколько широких шагов преодолеваю расстояние до края люка и выпрыгиваю из самолёта.

— Сайонара, тупые валенки! — Кричу им напоследок.