Глава девятнадцатая, в которой Ребекка понимает, чем чреваты прогулки под луной / Лунный ветер / Бука
 

Глава девятнадцатая, в которой Ребекка понимает, чем чреваты прогулки под луной

0.00
 
Глава девятнадцатая, в которой Ребекка понимает, чем чреваты прогулки под луной

Неладное я почувствовала, едва мы подъехали к кладбищу.

По коридорам спящего Грейфилда мы пробирались, замирая от каждого шороха, но нас никто не заметил. Оседлать коней и вывести их наружу нам труда не составило, так что на сей раз до Хэйла добрались быстро. Ночь выдалась туманной; дорогу через вересковые поля и улицы, опустевшие до утра, окутывала белёсая дымка, не позволяя видеть дальше нескольких футов — но кладбищенский туман казался плотнее и гуще, чем в других местах. Он вкрадчиво обволакивал могилы, скрадывая всё, что скрывалось за каменной оградой.

— Тебе тоже это не нравится? — осведомилась Рэйчел.

Ночь окутывала её лицо туманной темнотой.

— Именно, — сказала я, решительно понукая Ветра по направлению к жилищу Гринхаузов.

Двухэтажный дом, увитый плющом, тоже кутался в белую мглу; и первое, что меня насторожило — отсутствие собак. Элизабет говорила, что перед сном они всегда спускают сторожевых псов с привязи до утра, но нас никто не встретил. Лишь когда мы подъехали ближе ко входу, я увидела на земле нечто, напоминавшее тёмную кучу — во мраке трудно было разглядеть точнее, — и, спрыгнув наземь, обнаружила, что это мирно спящий пёс. Он не проснулся, даже когда я осторожно коснулась его морды.

Жуть пробрала меня с головы до ног куда успешнее, чем туманная промозглость.

Вздёрнув голову, я всмотрелась в окно комнаты Лиззи. Оно было закрыто, сияя светлым квадратом на втором этаже — расплываясь в тумане, в нём трепетали оранжевые отблески свечи. Однако, учитывая спящего пса, меня это не успокоило.

Ветер нервно переступал с ноги на ногу, пока я подбирала горсть мелкого гравия, которым Гринхаузы засыпали двор. Оставаясь в седле, Рэйчел наблюдала за тем, как я один за другим бросаю камушки в окно спальни Лиззи; в цель попадали не все, но многие из них угодили в стекло, донеся до моих ушей тихий стук.

И все мои попытки привлечь внимание хозяйки комнаты остались без ответа.

— Может, она просто спит? — мрачно предположила подруга.

— Не потушив свечу? — накидывая повод Ветра на каменную вазу, возвышавшуюся на постаменте рядом с колоннами у входа, так же мрачно уточнила я. — Может, но маловероятно.

Подступив к двери, решившись всё же постучаться, я стащила с руки перчатку и выбила из дерева короткую дробь костяшками пальцев. Не дождавшись никакой реакции, повторила стук — уже кулаком. Потом дёрнула за ручку: дверь оказалась не заперта, просто прикрыта. Либо кто-то забыл задвинуть на ночь засов, либо кто-то совсем недавно выходил наружу…

Либо кого-то недавно впустили внутрь.

Тишина, которой встретил меня дом Гринхаузов, понравилась мне ещё меньше.

— Если через пару минут я не вернусь, — невесело проговорила я, прежде чем переступить порог, — уноси ноги.

— Может, я лучше подожду ещё?

— Лучше стучи в ближайший дом и зови на помощь. И если услышишь крик, тоже.

Рэйчел спрыгнула на гравий; в оглушительной тишине вокруг звук её шагов казался мне грохотом.

— Пожалуй, лучше я просто пойду с тобой, — проговорила она, накинув повод своего коня на ту же вазу, следом за мной доставая нож из голенища сапога. — А на помощь мы, если что, позовём вместе.

— Думаешь, если мы не будем разделяться, у нас больше шансов не оказаться съеденными?

— Если разделимся, шансов оказаться съеденной точно прибавится.

— Да, но так монстр не смог бы одновременно добраться до нас обеих, и хоть одна сумела бы убежать.

— Не думаю, что на улице я буду в большей безопасности, зато добраться до нас поодиночке ему точно труда не составит. Если мне суждено умереть, я предпочла бы испустить дух в твоей приятной компании.

Я не стала возражать. Лишь посмотрела назад, за её плечо, в туман, скрадывавший всё за пределами двора.

Я не увидела никого и ничего. Во всяком случае, ничего более подозрительного, чем всё вокруг.

Оставалось понадеяться, что липкое ощущение чьего-то взгляда на моём лице мне только померещилось.

— Мистер Гринхауз? — осторожно крикнула я, заставив себя отвернуться, сжимая холодную, быстро греющуюся рукоять в пальцах. — Миссис Гринхауз?

Тьма поглотила мой голос, наградив меня многозначительным молчанием.

Переглянувшись с Рэйчел, я тихо направилась к лестнице на второй этаж, где располагались спальни.

Мы бывали в гостях у Элизабет, так что я знала, куда идти. Однако пробираться по этому пути во мраке, прислушиваясь к каждому звуку, каждый миг ожидая нападения неведомой твари, оказалось тем ещё увлекательным занятием.

Поднимаясь наверх, чувствуя, как напряжение вытягивает моё тело струной, я складывала в голове новый паззл.

Спящие псы. Туман. Засов, открытый изнутри…

Ничего общего с разодранными кроликами и царапинами на моей двери.

Шорох наших юбок и звук шагов, мешавший мне слушать тишину, раздражал, словно колокольный звон.

Кто бы ни напал на Гринхаузов, он не врывался в дом. И если бы оборотню было под силу выманивать людей из собственных спален, я давно была бы мертва. Ещё той ночью, когда он рвался в мою комнату. Или той, когда выл под моим окном.

И почему я соображаю это только сейчас?..

На ощупь пробравшись по тёмному коридору к единственной двери, из-под которой пробивалась полоска света, я нащупала ручку. Рывком открыв её — нервы мои были на пределе, истощив силы красться, — ворвалась внутрь, наконец позволив себе выдохнуть: всё же комната, ограниченная четырьмя стенами, казалась мне куда более безопасным местом, чем всё за её пределами.

Спальня Элизабет была пуста. Оплавляющаяся свеча мирно дрожала огненной каплей фитиля, в смятой постели лежала книга. Всё свидетельствовало о том, что лишь недавно хозяйка всего этого мирно читала, готовясь ко сну.

— Опоздали, — сердито выдохнула Рэйчел.

Не сказав ни слова, я схватила свечу и, озаряя свой путь трепещущим огоньком, выбежала из комнаты. Не думая о том, что может встретить меня в соседней спальне, ворвалась туда, не утруждая себя стуком; напряжённо щурясь, приблизилась к постели.

Свет золотом растёкся по белому чепчику миссис Гринхауз и ночному колпаку её супруга, лежавшего рядом.

Тихий звук их дыхания сразу сделал темноту вокруг куда менее пугающей.

Впрочем, миг спустя я сообразила: пусть грудь у обоих мерно вздымается, но ритм, в котором это происходило, был неестественно мерным. Слишком спокойным, слишком медленным. И оба даже не пошевелилась, когда свет лёг на их лица. Они не проснулись ни после того, как я снова окликнула их, ни после того, как я потрясла миссис Гринхауз за плечо: сперва легонько, потом сильнее.

— Эта тварь усыпила их, — констатировала Рэйчел. Она стояла, прижавшись спиной к стене, наблюдая одновременно и за мной, и за прикрытой дверью в спальню, и держала нож наготове. — Кем бы она ни была.

— Как и собак, и всех в доме, ручаюсь. И обитатели дома наверняка проснутся поутру, даже не поняв, что спали слишком крепко, но вместо Элизабет найдут лишь пустую постель.

Кусочки мозаики стремительно вставали на места в моей голове.

Ну конечно. Спальня пропавшей девушки, о которой говорил мистер Хэтчер, была на первом этаже, поэтому она смогла просто вылезти через окно. Однако спальня Лиззи располагалась на втором, — и когда её поманили наружу, она вышла через входную дверь.

Лихорадочно мотнув головой, я спиной назад отступила от кровати.

Боги, только бы Элизабет была ещё жива!..

— Мы ведь не пойдём на кладбище вдвоём, — непреклонно произнесла Рэйчел.

— Нет, но теперь нам точно поверят те, кто должен туда пойти. — Я почти бегом направилась к выходу. — Больше нельзя терять ни минуты: разбудим мистера Хэтчера, расскажем ему обо всём и вместе с ним отправимся на кладбище искать…

В этот миг я и услышала голос.

«Иди ко мне…»

Он был самым приятным, что я слышала в жизни. В нём звучал шёпот ветра и журчание воды, треск огня и шелест шёлка; он раздавался в моей голове, окутывал разум чарующей пеленой, впитывался в кровь и кости. Он звал меня, нежно и властно…

Следующее, что поняла крохотная часть моего сознания, не потерявшая способности мыслить — я спускаюсь по лестнице, не чувствуя движений, потеряв ощущение собственного тела. В руках моих не было ни ножа, ни свечи, и часть меня кричала мне «стой»; но мои ноги не подчинились мне, и разум, проснувшийся вспышкой, тут же уснул вновь, бессильный перед неведомым зовом.

«Иди», — пел призрачный голос, ласково и жутко, вкрадчиво и невыразимо прекрасно.

Когда новая вспышка на миг пробудила меня ото сна наяву, я поняла, что перешагиваю через кладбищенскую ограду, неприлично высоко подобрав юбку. Казалось, я иду с закрытыми глазами, порой на миг поднимая ресницы, — но вновь смеживаю веки, отдаваясь блаженному бездумью влекущей темноты.

Может, это и правда было так.

Впрочем, важно ли оно сейчас? Что вообще в этом мире важно, кроме этого голоса, кроме того, кто ждёт и зовёт меня?..

«Иди…»

Следующим я увидела могильные камни, тонувшие в белой дымке, льнущей к моим ногам. Туман обволакивал всё вокруг стеной, обнимал меня молочной пеленой — такой плотный, что я чувствовала, как он касается моих рук. Рэйчел тоже была рядом, застыв с широко открытыми глазами, с неподвижным лицом куклы, уставившейся перед собой незрячим стеклянным взглядом; верно, она всё это время шла рядом, но заметила я её лишь сейчас, когда неведомая сила велела нам остановиться.

«Ко мне…»

Тьма вновь поглотила меня в тот миг, когда туман прямо перед нами стал обретать очертания. Белая дымка, вдруг соткавшись в человеческую фигуру, начала чернеть и облекаться материальностью. И, вновь очутившись в странном сне без снов, теряя себя в волнах зачарованного блаженства, я ощутила неясный отзвук реальных ощущений: холод чужих прикосновений к моей коже, запах тления, ударивший в ноздри…

Звук выстрела вернул меня в явь так резко, будто я вдруг окунулась в ледяную воду — и тварь, державшая меня с нежностью любовника, заставив меня беспомощно откинуть голову, разжала руки. Отшатнулась с хриплым воплем, не имевшим ничего общего с голосом, звавшим меня: иллюзией, рождённой магией и моим собственным сознанием.

За тот миг, пока я падала наземь, потеряв равновесие, я даже во тьме отчётливо разглядела его лицо. Располосованное зверем, бледное до того, что оно казалось сплетённым из паутины — и тем отчётливее на нём чернели раны, оставленные хищными клыками, раны, которым уже не суждено было зажить никогда. Кровь, в ночи казавшаяся чёрной, заливала губы и короткую седую бороду, глаза горели во мраке тусклым багровым огнём.

Я помнила эти глаза. Помнила их голубыми.

И помнила тот день, когда они закрылись навсегда.

— Элиот? — потрясённо выдохнула я.

Второй выстрел, прогремев в ночи, заставил нашего старого конюха — нашего мёртвого старого конюха, — содрогнуться всем телом. В следующий миг он растворился в тумане так же, как недавно появился из него: став его частью, слившись с воздухом и тьмой…

Наконец позволив мне увидеть Гэбриэла Форбидена, до сего момента скрывавшегося за его спиной, — а теперь быстрым шагом приближавшегося ко мне, чуть опустив револьвер.

Я посмотрела на Рэйчел: в свою очередь очнувшись от гипноза, она ошеломлённо взирала, как хозяин Хепберн-парка идёт к нам. Перевела взгляд на могилу, рядом с которой я лежала — могилу Элиота: камни, складывавшие её, как-то странно поблескивали в ночи.

Потом, резко обернувшись, увидела Элизабет. Она сломанной куклой лежала на земле позади меня, совсем как в моём видении; кровь темнела на прокусанном горле и на белой рубашке, бледное лицо с беспомощно приоткрытым ртом почти сливалось цветом с дымкой вокруг.

Элиот. Элиот, верный старик-конюх, обратился в живого мертвеца. Это он выманил из дому Элизабет и завлёк на кладбище, где мог спокойно утолить свою жажду. Это он звал нас с Рэйчел. Это он только что пытался меня убить. А Гэбриэл Форбиден, сейчас стремительно прошедший мимо меня, снова спас… спокойно расхаживая под полной луной, даже не думая отращивать чёрную шерсть и четыре лапы.

Немыслимо.

Я смотрела, как хозяин Хепберн-парка быстро опускается на одно колено рядом с Элизабет. Прощупав пульс на её залитой кровью шее — я искренне надеялась, что присутствующий, — поднялся, вглядываясь в туман вокруг.

— Мистер… Форбиден? — обескураженно проговорила Рэйчел.

— На ваше счастье, — бесстрастно промолвил хозяин Хепберн-парка. — А теперь сядьте подле подруги и помолчите. Вампир ещё рядом.

Его тон не допускал возражений — и Рэйчел, беспрекословно рухнув на колени рядом со мной, обняла меня за плечи. Я вцепилась в её руки почти непроизвольно: снизу вверх глядя на сосредоточенное лицо Гэбриэла, вслушивавшегося в тишину.

Элиот, наш Элиот, хотел убить меня. Наверное, услышал нас, когда мы проезжали мимо кладбища — и, бросив Элизабет, переключился на новых жертв. Элиот сейчас таится где-то там, в тумане, выжидая момент для нападения; Элиот стал вампиром…

А Гэбриэл Форбиден — не оборотень.

Нет, всё это пока определённо не укладывалось у меня в голове.

— Почему… почему Элиот пытался меня убить? — прошептала я. — Я же… была его…

Вместо ответа он, даже не взглянув в мою сторону, молча поднёс палец в перчатке к губам. Вновь положил ладонь на рукоять револьвера, всматриваясь в туман — и я, больше не задавая вопросов, судорожно завертела головой, пытаясь заметить подступающую опасность.

Некоторое время, показавшееся мне вечностью, я слышала лишь тяжёлое дыхание Рэйчел да шорох ветра. Гэбриэл стоял на месте, так спокойно, точно готовился стрелять по мишеням развлечения ради.

В тот миг, когда туман за его левым плечом начал обретать неестественную плотность, я непроизвольно подалась вперёд:

— Слева!..

Но Гэбриэл уже повернулся сам — и, отступая на шаг, одновременно уткнул дуло револьвера почти в самый лоб вампира: движением плавным и стремительным, точно танец. Третий выстрел отбросил неупокоенного назад, и я ждала, что он снова растворится во мгле — но тот, издав звук, похожий на рычание и стон, скрылся во тьме на своих двоих, мгновенно потерявшись за туманной стеной.

Круто повернувшись, Гэбриэл опустил револьвер. Наконец удостоил нас своим безраздельным вниманием.

Под его пристальным взглядом мне стало холоднее, чем в объятиях мертвеца.

— А теперь позвольте узнать, — вежливо и очень холодно осведомился он, — что вы здесь делаете?

Да. Лишь сейчас я в полной мере начинала осознавать всю глупость того, что творила, и того, что думала.

С чего я вбила себе в голову, что он оборотень? С чего взяла, что тварь, убившая Элиота, и тварь, выманившая из дома несчастную девушку — один и тот же монстр? С чего подгоняла все факты, которые так просто было сложить в истинную картину происходящего, под одну-единственную смехотворную теорию?..

Впрочем, пока от полного понимания истинной картины я была далека.

— Мы… были у гадалки, — беспомощно проговорила я. — И я увидела… Элизабет на кладбище, в крови.

— И отправились выручать подругу из неведомой беды? Вдвоём, никого не предупредив? — в том, как он сунул револьвер в кобуру, привычно спрятанную сзади, я прочла хорошо скрываемое бешенство. — В ваших головах есть хоть капля мозгов, или они служат вам исключительно для того, чтобы вы могли нацепить на них новые шляпки?

Я молчала. Ни капельки не обидевшись, понимая и признавая всю справедливость его обвинений.

Должно быть, именно это он и прочёл в моём молчании; во всяком случае, когда он повторно прошёл мимо нас к Элизабет, голос его явно смягчился.

— Две самые бедовые девицы страны, — устало бросил Гэбриэл, быстрым движением снимая свой шейный платок. Бережно обмотав им шею Лиззи, перевязав раны, подхватил окровавленную девушку на руки. — За мной.

Цепляясь друг за дружку, мы с Рэйчел поспешно поднялись на ноги, чтобы устремиться за ним: Гэбриэл уже быстро шёл мимо памятников, неся Элизабет легко, как пушинку.

Только сейчас я поняла, что туман вокруг сделался куда менее густым, чем был несколькими минутами ранее.

— Она жива? — обеспокоенно спросила Рэйчел, вышагивая подле меня.

— Вампиры редко доводят дело до конца. Они не пьют мёртвую кровь. Однако после укуса их жертвы долгое время не способны очнуться, и без помощи со стороны они просто умирают от полученных ран и кровопотери. — Он говорил сухо, сдержанно, очень спокойно. — Полагаю, вы начали своё приключение с визита в дом мисс Гринхауз?

— Да.

— Добирались верхом? Проезжали по дороге мимо кладбища?

— Да…

— Вампиры слышат далеко. Ваше появление поблизости отвлекло его во время кормления, и он бросил жертву, чтобы выследить вас. Иначе, насытившись, он спрятал бы её в саркофаг в ближайшем склепе, где она и истекла бы кровью. Вампиры в этом плане чистоплотные, как кошки: на видном месте отходы своей мертводеятельности не оставляют.

Наверное, именно облегчение при мысли, что Элизабет жива, позволило мне наконец вновь подумать о вопросах, вертевшихся в моей голове.

Итак, Гэбриэл Форбиден — не оборотень. Как ни странно, я не могла сказать, что испытала облегчение по этому поводу: ситуация не слишком к тому располагала.

Но если он не оборотень, кто же он?..

— Почему Элиот не узнал меня? — медленно спросила я. Почему-то — совсем не то, что хотелось спросить в первую очередь.

Впрочем, трудно было сходу выбрать один вопрос из всех тех, что отчаянно желали быть заданными.

— Его память мертва. Его личность мертва. Эта тварь — не тот бедный старик, которого вы любили. Всё, что от него осталось — мёртвая оболочка, жаждущая крови. Всё равно, чьей. Впрочем, невинные дурёхи вроде вас для вампиров — десерт и основное блюдо в одном лице. Даже между ребёнком и юной девственницей они выберут последнюю.

О вампирах он говорил почти равнодушно. Как о чём-то совершенно обыденном, о чём-то, с чем он сталкивался не раз и не два.

И неожиданная догадка, промелькнувшая у меня в этот миг, разом расставила по местам очень многое.

«Мне посчастливилось некогда иметь с Инквизицией слишком близкое знакомство», сказал он мне однажды. Здесь, на этом самом кладбище.

Что заставило меня сделать из этих слов тот вывод, что я сделала? Вывод, теперь казавшийся таким нелепым?

— Почему? — спросила Рэйчел.

— Вампирскому зову вы подчиняетесь так же легко, как дети. Увы, возможности поболтать по душам с каким-нибудь вампиром, вызнав его пристрастия, у нас не было, ибо дара нормальной речи они лишаются вместе с жизнью, — однако мы полагали, что для вампиров детская кровь уступает по вкусовым качествам крови созревшим, но нетронутым девушкам. Взрослых людей проще усыпить, чем подчинить, а соблюдать осторожность — один из основных инстинктов любого вампира. Они никогда не устраивают бойни, и не убивают так, чтобы их жертв легко можно было обнаружить. Усыпить всех, чтобы беспрепятственно заманить в ловушку самый лакомый кусочек — другое дело.

Вы полагали? Кто «вы»?

Он не ответил: просто вышел за кладбищенские ворота, наконец покинув территорию мёртвых.

— Полагаю, её дом недалеко, — бросил он, удобнее перехватывая Элизабет, безвольно обмякшую в его руках. — Показывайте путь.

Я устремилась вперёд, увлекая за собой Рэйчел — мы снова шли под руку. Меряя торопливыми шагами дорогу, произнесла, не оборачиваясь:

— Вы знаете, что нас сюда привело. Но что вы здесь делали?

Он отозвался не сразу.

— Проявлял чистый альтруизм. Решил тряхнуть стариной. Собственными руками портил себе заслуженный отдых. Выбирайте любое объяснение из трёх, какое вам больше нравится.

В его словах прозвучало некое мрачное, циничное веселье.

«И вы постоянно носите с собой револьвер?»

«Почти. Старая привычка».

Головоломка, щёлкнув, сложилась сама собой: обратив мою догадку в уверенность.

О, боги. Я так отчаянно пыталась понять, кем же на самом деле является хозяин Хепберн-парка, — и всё это время думала о другой стороне медали… считая монстром того, кто в действительности с ними боролся.

Смешно.

— Вы Охотник, — утвердительно сказала я, глядя в белёсый мрак перед собой.

— Инквизитор, — просто ответил Гэбриэл Форбиден. — Был им когда-то.

Для меня данная поправка почти не имела значения, но я ощутила, как дрогнула в изумлении рука Рэйчел.

— Инквизиторы ведь борются с магами. С людьми, — проговорила она недоверчиво. — Нечисть — забота Охотников.

— Во время нашей работы можно столкнуться с чем угодно, а потому повадки нечисти мы знаем немногим хуже Охотников. С примитивными тварями вроде вампиров разобраться несложно. Но вы правы, борьба с ними никогда не была моей основной специальностью. Именно это и послужило причиной моего опоздания.

Его слова помогли мне наконец определиться со следующим вопросом, который я намеревалась задать.

Пусть даже он почти повторял предыдущий.

— Почему вы оказались здесь? Этой ночью? — спросила я, пока мы шли мимо храмовой ограды; очертания самого храма терялись в тумане и темноте. — Как узнали, что он нападёт?

— Я знаю этих тварей. Знаю периодичность, с которой они питаются. Знаю даже излюбленное время для кормления. На званом вечере в вашем доме мистер Хэтчер любезно поведал, когда пропала его предыдущая жертва. Если б вы не замаячили у него под носом, он вполне удовлетворился бы одной мисс Гринхауз, но когда аппетитное блюдо само просится в руки, да ещё грозится разорвать паутину, которую ты сплёл… — я услышала его усмешку. — К сожалению, я караулил вампира подле крипты, где он обосновался, но он этой ночью он решил покормиться у своего гроба. Видите ли, время от времени им приходится возвращаться в свою могилу. Когда я не нашёл его в крипте или возле неё, я поспешил на кладбище и как раз увидел вас, очарованных его зовом. Я пошёл следом, справедливо полагая, что вы приведёте меня прямиком к вампиру, и не ошибся.

Увидев дом Элизабет, я ускорила и без того быстрый шаг, — но, судя по звуку его шагов, Гэбриэл не отстал, даже несмотря на свою ношу.

— Он обосновался… в крипте?

— Каждый раз проникать под землю, возвращаясь в изначальное место своего упокоения — муторное занятие, пусть даже туманная форма значительно облегчает дело. Чаще всего вампиры выбирают себе уютный склеп или крипту, где и спят в одном из саркофагов. Сегодня днём я посыпал его могилу серебряной пылью. Если вампир там, она запирает его в могиле, если покинул её — мешает вернуться.

Во второй раз за эту ночь переступая порог жилища Гринхаузов, я вспомнила странный блеск камней на последнем пристанище Элиота; и теперь мне наконец стало ясно, зачем Гэбриэл в действительности ходил сегодня на кладбище.

— Где здесь гостиная? Мисс Гринхауз надо уложить.

Вспомнив дорогу, я покорно пробралась в темноте вперёд, открывая дверь своим спутникам.

— Но как вы узнали…

— Обстоятельства, при которых пропала несчастная девушка, показались мне подозрительно знакомыми. — Оказавшись в гостиной, он бережно уложил Элизабет на кушетку. — Учитывая, что недавно в окрестностях Хэйла образовался свежий покойник, погибший при странных обстоятельствах, я решил наведаться на его могилу; а ночью, когда мне никто не воспрепятствует, проверить другое место, чудесно подходящее ему как для ночёвки, так и для того, чтобы прятать там тела своих жертв. Увы, в крипте я обнаружил только последнее, но других доказательств не требовалось. — Достав что-то из кармана жилета, Гэбриэл сунул это мне в руку. — Особые нюхательные соли. Помогут пробудить обитателей дома от вампирского сна. Займитесь этим. Потом бегите за лекарем. Мистера Хэтчера тоже придётся разбудить, но это подождёт.

— А вы? — уточнила я, сжав в пальцах прохладный стеклянный флакончик.

— А я позабочусь о том, чтобы наш беспокойный бедняга-конюх всё-таки упокоился.

Я следила, как он выходит из комнаты, возвращаясь ко входу в дом: глазам, привыкшим ко мраку, уже не требовался свет.

Колебания мои длились всего пару секунд.

— Думаю, ты найдёшь дорогу на второй этаж, — произнесла я, вручив флакон Рэйчел. — Разбуди родителей Лиззи. Расскажи им всё. Потом займись остальными домочадцами. Пусть кто-нибудь из них сбегает к лекарю, а другой — к мистеру Хэтчеру, начальнику стражи.

— Мы с Гринхаузами даже незнакомы, — вяло возразила подруга.

— Так представься. Поверь, они о тебе наслышаны. Сделаешь?

Она безнадёжно махнула рукой — и я, отвернувшись, побежала за Гэбриэлом: сейчас, когда меня терзало столько вопросов, оставаться на месте было выше моих сил.

— Непослушная девчонка, — безо всякого удивления фыркнул он, когда я нагнала его в воротах. — Так и знал, что вы увяжетесь следом.

— Вы же не собираетесь меня прогонять.

— Вы же не моя собачка, чтобы я имел на это право.

Удовлетворённо кивнув, я пристроилась рядом с ним, стараясь не отставать:

— Почему вы не погнались за Эли… за вампиром сразу?

— Я всадил ему в голову три разрывные серебряные пули. После третьей он утратил способность принимать туманную форму и отправился зализывать раны. Ручаюсь, мы найдём его в крипте. Серебро для вампиров — яд; думаю, к этому моменту он уже полностью парализован.

— А как его уничтожить? Кол в сердце?..

— Сердце вампирам совершенно ни к чему. Оно у них уже не бьётся, какое им дело, цело оно или нет? Разрушить мозг — единственный способ, и тут даже отсечение головы не поможет. — Гэбриэл достал из-за отворота сюртука предмет, в котором я без труда опознала знаменитый серебряный кол Охотников. — Безголовый вампир просто обратит и голову, и туловище в туман, а из туманной формы вновь восстановит своё тело в первозданном виде… на момент погребения, естественно. С остальными конечностями принцип тот же. А вот эта милая вещичка справляется с вампирами на ура.

Он едва заметно шевельнул рукой — кажется, нажал на какую-то кнопку, — и острый наконечник кола вдруг раскрылся цветком, стремительно распавшись во все стороны десятком маленьких лезвий, образовавших идеально ровный круг. Щелчок — и они снова поднялись, слившись в единое целое, прижавшись друг к другу, точно лепестки в бутоне.

— Вогнать в каждую глазницу, раскрыть — и вампир больше таковым не является, — закончил Гэбриэл, опуская руку с колом.

Я представила, во что превратится содержимое черепа после того, как в нём дважды раскроют подобную красоту, — и нервно сглотнула.

— Значит, вы были Инквизитором?

— Полно, мисс Лочестер. Вы достаточно умны, чтобы понять простую фразу с первого раза.

— И все эти… вещи… остались у вас с той поры, когда вы служили Инквизиции?

— Вряд ли их можно просто купить в первой попавшейся лавочке.

Сарказм его ответов, наверное, мог ужалить кого угодно; однако его уколы никогда не причиняли мне боль.

— Но почему вы перестали ей служить?

Он молча открыл калитку, желтевшую в низенькой, по пояс, ограде храма: цвет был настолько ярким, что различался даже в ночи.

— Почему вы никому ничего не говорили? — не унималась я, следуя за ним по каменной дорожке к невысокому старому святилищу. — И даже когда заподозрили, что ту девушку убил вампир, почему не сообщили об этом мистеру Хэтчеру?

— Тогда я ещё не был уверен, что это вампир. И вряд ли мистер Хэтчер прислушался бы к моим словам, не открой я ему всю правду о моей скромной персоне. Однако я желал, чтобы моё прошлое и дальше оставалось в прошлом, и с предполагаемым вампиром надеялся разобраться тихо. — Неспешно пройдя мимо двустворчатых дверей в храм, он завернул за угол: там располагался вход в крипту — счастье, что его вынесли наружу, так что не придётся проникать в сам храм. — Что ж, человек предполагает, а Великая Госпожа располагает.

— Но почему? И почему вы прятались от того Инквизитора? Тогда, на кладбище…

— Не имел ни малейшего желания встречаться с бывшим коллегой, которого я прекрасно знаю. — Внезапно остановившись, он развернулся ко мне: я едва успела замереть, чтобы не уткнуться ему в грудь. — Ребекка, Инквизитор Гэбриэл Форбиден мёртв. Тот, кто сейчас стоит перед вами, не имеет с ним почти ничего общего. И я не хотел воскрешать прошлое. — Помолчав, отвернулся — и следующие слова бросил уже через плечо, едва слышно. — В нём слишком много того, что я надеялся навсегда оставить позади.

Ничего не говоря, я снова зашагала за ним мимо древней каменной стены храма: не отказавшись от мысли выведать все вещи, интересовавшие меня, но осознав, что сейчас для этого определённо не лучший момент.

Низкая деревянная дверь, ведущая в крипту, поддалась в ответ на один-единственный толчок его руки.

— Пришлось поработать отмычками. Надеюсь, хэйлские священнослужители меня простят. — Гэбриэл извлёк из-за ворота рубашки нечто, что мне не сразу удалось разглядеть в темноте; и лишь когда это нечто вспыхнуло в его пальцах мягким золотым светом, опознала прозрачный жёлтый топаз на длинной цепочке. — Здесь без света уже не обойтись.

Я без страха принялась спускаться следом за ним по узкой прямой лестнице, окружённой тёмным камнем, ведущей к подземным захоронениям. Ступеньки были высокими, эхо наших шагов гулко отдавалось на них.

— Если Элиот стал вампиром… значит, его убил не волк, а другой вампир?

Я постаралась задать этот вопрос как можно тише, но подземелье всё равно усилило мой голос, далеко разнося отзвуки.

— Не думайте, что народные сказочки поведают вам правду. Если человек был убит нечистью — любой нечистью — и остался неотмщённым, есть примерно тридцатипроцентная вероятность, что в посмертии он не обретёт покоя и сам станет нечистью, а именно живым мертвецом. Где-то их зовут упырями, мы называем вампирами, но суть одна. — Он размеренно оставлял позади ступеньку за ступенькой; в одной руке серебряный кол, в другой — сияющий топаз, который он держал подле своего уха так, чтобы свет не бил ему в глаза, освещая дорогу нам обоим. — Мистер Хэтчер — прекрасный человек и не самый плохой специалист в своём деле, но по части сверхъестественного не имеет ровно никакого опыта. Полагаю, за волка он принял заблудшего бист вилаха, и неудивительно. Даже Охотникам трудно бывает отличить их жертв.

Я вспомнила волка под своим окном. Впрочем, волк ли это был?.. У страха глаза велики, а я вполне могла принять за него того же бист вилаха. Как сперва и подумала, — прежде, чем зациклилась на своей смехотворной теории «оборотень по имени Гэбриэл Форбиден». Однако иногда прирученный волк — это просто прирученный волк; а сказки и фантазии — лишь сказки и фантазии.

И ничего большего.

Я хотела уже рассказать Гэбриэлу о своём ночном госте, но тут тошнотворная сладость ударила мне в ноздри — одновременно с тем, как мы ступили в длинный зал крипты. Золотой свет лёг на каменные колонны у необлицованных стен, сложенных из красного кирпича; колонны обрамляли арки в стене, в каждой из которых на небольшом возвышении покоился саркофаг. Сияние топаза выхватило из темноты резьбу на стенках — плющ и ива, — и фигуры на тяжёлых крышках: статуи давно умерших жрецов в парадных облачениях, навеки сложивших на груди свои каменные руки. Черты их лиц были скорее намечены, чем отчётливо прорезаны, и мне всегда было интересно, что тому виной, — время, не пощадившее их, или задумка скульптора, желавшего изобразить их скорее символами, чем реальными людьми?

— Двум здешним покойникам пришлось потесниться. Несчастная жертва вашего конюха покоится здесь. — Гэбриэл указал колом на один из саркофагов. Крышка его была слегка сдвинута, но я не стала и пытаться разглядеть, что под ней таится. — А сам он… ну да, как я и думал.

Нужный саркофаг я заметила почти сразу. По крышке, которую кто-то успел задвинуть едва ли наполовину. К нему я приблизилась без страха, даже сейчас не отстав от Гэбриэла.

И не вздрогнула даже тогда, когда вздрогнул лежавший там мертвец.

Когда свет ударил ему в глаза, вампир отчаянно дёрнул рукой, но в следующий миг уже лежал неподвижно, явно не находя в себе сил пошевелиться. Тёмная дыра в его лбу не кровоточила, распухшее лицо, обагрённое чужой кровью, было омерзительно. Он смотрел на меня глазами, сиявшими во тьме пугающим багряным свечением, и в этих глазах — страшных, мёртвых глазах — я ясно читала единственное желание: вцепиться мне в горло.

Нет. Это не Элиот.

Эта тварь даже внешне имеет с ним крайне малое сходство.

— Вы хотели попрощаться, я знаю. Но с вашим конюхом вы попрощались тогда, когда положили ветви ивы на его могилу, — в голосе Гэбриэла вновь зазвучала та мягкость, которую на моей памяти он проявлял только со мной. — Пусть существо, творившее все эти страшные вещи, выглядит, как ваш старый верный слуга, оно — не он. Он умер уже давно.

— Как Инквизитор Гэбриэл Форбиден, — тихо вырвалось у меня.

Он помолчал, прежде чем утверждающим эхом повторить:

— Как Инквизитор Гэбриэл Форбиден. — Сдёрнул с шеи шнурок с золотым камнем, набросил на резную капитель ближайшей колонны — и, отвернувшись к мертвецу, сверлившего его ненавидящим алым взглядом, перехватил серебряный кол обеими руками. — Возвращайтесь наверх, Ребекка. Вам не стоит на это смотреть.

Я без возражений отвернулась и зашагала к выходу, чтобы подняться по ступенькам. Первые из них озаряли отблески волшебного камня, остальные я нашла наощупь — и, выбравшись из-под земли, с наслаждением вдохнула ночную прохладу, восхитительно свежую после царившего в крипте запаха смерти. Прислонясь спиной к стене храма, холодной в ночи, уставилась в тёмный туман, окутывавший деревья вокруг.

Я знала, что времени на раздумья у меня немного. И больше всего мне хотелось дождаться, когда Гэбриэл поднимется наверх, после чего просто вернуться с ним в дом Гринхаузов. Не задавая вопросов, не говоря больше ни о чём; позволив себе просто отдохнуть наконец от событий этой безумной ночи, позволив всему и дальше идти своим чередом… но я не имела на это права: больше нет. Не теперь, когда я знаю так много, когда до возвращения Тома остаются считанные дни, если не часы.

И поэтому, когда всё было кончено и Гэбриэл, выйдя из низкой двери крипты, аккуратно затворил её за собой — кола в его руках не было, а камень погас сразу же, стоило его владельцу вновь оказаться под небом, — я встретила его словами, которые он вряд ли хотел бы услышать.

Тем более сейчас.

— Вы сказали, вы не хотите воскрешать прошлое. Но я хочу знать, — без обиняков произнесла я. — Теперь, когда я знаю, что всё, что я думала о вас — неправда, я хочу знать правду. Как вы перестали быть Инквизитором. Где ваш ребёнок. И… как умерла ваша жена.

Он приблизился ко мне. Застыл напротив, в шаге или двух, заслонив собою туман, не выразив ни малейшего удивления. Конечно: он ведь наверняка догадывался о той моей ночной прогулке.

И хотя я почти не надеялась, что он поддержит этот разговор здесь и сейчас, в обстановке, крайне мало к тому располагавшей — всё же поддержал.

— И что же, позвольте спросить, вы думали?

Он задал вопрос тихо, почти шёпотом… но я, не обманываясь этой тишиной, в кои-то веки побоялась поднять взгляд на его лицо.

Вот и настал час твоей расплаты, Ребекка. За глупость тоже приходится платить. И пусть солгать ему было бы так просто — казалось, что просто, — на ложь ты тоже не имеешь права.

Тем, кого любят, не лгут.

— Я думала, вы оборотень. Думала, вы убили Элиота и свою жену, и хотели… хотели съесть меня.

Вслух слова моего покаяния прозвучали ещё более жалко, чем в моём сознании.

Наверное, именно поэтому я совершенно не удивилась, когда воцарившуюся тишину разбил его хохот.

— Так я был прав, — выдохнул Гэбриэл сквозь смех. — Всё-таки тёмный принц.

От удивления его последней фразой — смысл её остался для меня совершенно неясен, — я всё же подняла голову, встретив его взгляд.

В ночи мне трудно было рассмотреть выражение его глаз, но выражение его лица заставило меня нервно сглотнуть.

— Видите ли, — продолжил Гэбриэл, и в голосе его ещё плескались отзвуки холодного смеха, — я всё гадал, с чего прелестное создание вроде вас так заинтересовалось потрёпанной личностью вроде меня. Поскольку моя внешняя и внутренняя привлекательность в ваших глазах представлялась мне весьма сомнительной, я искал причины в ином; и, как теперь выяснилось, не прогадал. Не знаю уж, что заставляет юных дев видеть притягательность в зле и грезить об обаятельных демонах, однако за свою жизнь я сталкивался с этим не раз. — Даже в темноте я увидела, как презрительно дёрнулся уголок его рта. — Что ж, поздравляю. Вы превзошли все мои ожидания. Я полагал, вы считаете меня кем-то вроде мистера Рочестера, а сами жаждете стать великим сыщиком, раскрыв, куда именно я припрятал свою сумасшедшую супругу, но оборотень?.. — он лениво сомкнул ладони в хлопке: раз, другой, третий, одаривая меня саркастичными аплодисментами. — Браво.

Я хотела возразить, хотела сказать, что всё совершенно не так, но слова отчего-то отказались идти на язык.

Да и было ли всё в действительности совершенно не так? Вызвал бы новый сосед у меня такой интерес, не придумай я самой себе страшную сказку про оборотня, героиней которой мне так хотелось оказаться?..

— Значит, хотите знать правду. — Шагнув вперёд, он упёр руку в стену рядом с моим лицом. — Извольте. Вот история моей жизни, которую вы так жаждали услышать. — Его прищур обжёг меня холодом. — Желторотым юнцом я сбежал на войну. Мне посчастливилось увидеть победу при Ватерлоо и вернуться, отделавшись парой царапин, но продолжать военную карьеру я не пожелал. Вместо этого я решил стать Инквизитором. Мой достопочтенный отец был банкиром, и он с одобрением отнёсся к моему выбору, оплатив моё обучение. По его смерти семейное дело унаследовал мой старший брат, но мне досталась половина состояния… сумма весьма и весьма приличная. Финансовое благополучие в итоге позволило мне добиться руки прелестной девы из семьи обедневших аристократов, завоевавшей моё сердце. — Ядовитая ирония, с которой он говорил об этом, мало вязалась с его словами. — Предоставив моей дражайшей супруге вволю тратить мои деньги и блистать в обществе, сколько её душеньке угодно, сам я вынужден был коротать дни, а порой и ночи на службе. Впрочем, не сказать, чтобы меня это огорчало: светские сборища всегда казались мне пустыми болотами ханжества и лицемерия, и куда больше меня радовали наши уединённые вечера дома, куда я всегда так спешил. Специфичные радости супружеской жизни случались между нами куда реже, чем мне бы хотелось, но я уважал желания жены и не придавал особого значения тому, что желание разделить со мною ложе возникает у неё до прискорбного нечасто. В конце концов, нежной высокодуховной леди действительно должно претить это низменное занятие, а мне была противна сама мысль расценивать жену как средство продолжения рода и удовлетворения своих плотских потребностей. Главное в браке — дружба и близость душ, думал я, и был абсолютно уверен, что с этим-то у нас всё в полном порядке. — Последние слова сопроводил бесконечно горький смешок, мигом остудивший мои щёки, смущённо запылавшие от его речей. — Карьера моя складывалась, супруга, несмотря на редкость наших попыток обзавестись наследником, всё же обрадовала меня вестью о скором рождении маленького Форбидена, и я считал себя счастливейшим человеком… когда добрые люди вдруг раскрыли мне глаза, что на моей голове давно уже выросла пара прекрасных развесистых рогов, а мой будущий наследник вполне может оказаться не моим.

Гэбриэл замолчал, не то переводя дыхание, не то поглощённый воспоминаниями; а я, вспомнив свои давние догадки по этому поводу, вместо изумления ощутила удовлетворение.

Не зря я всё же тогда акцентировала внимание на его речах об измене…

— Я долго отказывался в это верить, — наконец продолжил он. — Но в конце концов провёл маленькое расследование, благо с моими профессиональными навыками это не составило особого труда. Увы, выяснилось, что доброжелатели были правы. Более того, в действительности моя жена терпеть меня не могла, не уставая тайком жаловаться любовнику и подругам на супруга-мужлана. Я, видите ли, посвящал работе больше времени, чем ей, осчастливившей мой дом своим великосветским присутствием, — а это оскорбляло её тонкую натуру даже при том обстоятельстве, что моей женой она стала исключительно ради моего толстого кошелька. Окрутить дурака вроде меня ей не составило труда, как и обманывать после, создавая иллюзию счастливого брака; благо для счастья мне, чудаку, требовалась не постель, в которой я был ей глубоко противен, а разговоры, совместные выходы в театр и прочая вполне терпимая чепуха. И пусть моя работа давала ей возможность коротать дни и ночи с тем, кто ей действительно мил, моя расстановка приоритетов возмущала её, утверждая в мысли, что не стоило и пытаться проникнуться ко мне нежными чувствами. Впрочем, чего ещё можно было ожидать от презренного буржуа, представителя и выходца из среднего класса. — Он усмехнулся. — Забавно… я, всегда считавший, что вижу людей насквозь, и успешно подтверждавший это на службе, был так слеп в собственном доме.

Моё удовлетворение сменила горькая жалость, но я не выказала её ни словом, ни жестом, ни взглядом. Гэбриэл Форбиден был не из тех людей, которым нравилось, когда их жалели.

Да… душа дамы с портрета явно уступала красотой её лицу.

— Когда я выяснил всё это, супруга моя была уже на последнем месяце беременности, и тревожить её отповедью в столь деликатном положении я не стал. Я размышлял о том, что же теперь мне делать и с ней, и с этим ребёнком, молча. Но боги любят злые шутки, и они избавили меня от необходимости находить ответ. — Он прикрыл глаза. — Тогда мы расследовали дело одного человека… очень влиятельного, очень опасного. И не отступали, хотя все вокруг твердили, как сильно мы рискуем. В конце концов нам стали открыто угрожать. Пытались ударить по нам самим, но Инквизиторов нелегко застать врасплох. Следом пригрозили ударить по нашим семьям. Другие призадумались, но я был молод и настолько глуп, что мнил: я справлюсь с чем и кем угодно. Этот выродок может говорить всё, что хочет, но я засажу и его, и всю его шайку за решётку раньше, чем он осмелится привести свои угрозы в действие… так я считал. — Он снова помолчал, и губы его — даже спустя все эти годы — исказила страшная кривая улыбка. — Что ж, мне весьма убедительно доказали мою неправоту.

Пауза, воцарившаяся следом за этими словами, была такой долгой, что я не выдержала.

— Её убили? — едва слышно выдохнула я, ужасаясь тому, что говорю. — И ребёнка?..

— Десять ножевых ранений. Пять из них — в живот. До родов оставались считанные дни. — Он говорил так сухо и бесстрастно, будто просто цитировал один из отчётов следователей по делу. — Я в то время был в штаб-квартире нашего отдела. Убийцы пробрались прямо в дом, взломав магическую защиту. Хотели подставить меня, учитывая благодатную почву: будто это я, обезумевший от ревности муж-рогоносец, нанял убийц. Не вышло. И пусть мои коллеги после этого действительно отступились, но я… та сволочь выбрала меня, самого молодого, в качестве предостережения остальным. Думал, я сломаюсь, а даже если продолжу копать под него, расправиться со мной, получившим такой удар, не составит труда. Он ошибся. Я пошёл по его следу до конца, жаждая крови, как бешеный пёс, и месть стала для меня всем. Месть за ту, что всегда мне лгала и никогда не любила, и ребёнка, который почти наверняка не был моим… зачем? Я сам не знал. Но я добрался до врагов раньше, чем они до меня. И тот, кто стоял за смертью моей семьи, в итоге отправился на виселицу, а я получил несказанное наслаждение, наблюдая за его предсмертной агонией. — Резко отпрянув, Гэбриэл отвернулся, чтобы неторопливо зашагать по каменной дорожке: туда-сюда, до дверей крипты и обратно, при развороте взметывая полы сюртука. — Придя к выводу, что семейного счастья мне обрести не суждено, я решил посвятить свою жизнь работе, и ей одной. Я находил плюс в том, что теперь меня ничто не сдерживает; отныне не было никого, кому могли бы навредить мои действия, и я мог заходить так далеко, как считал нужным, рискуя исключительно собственной шкурой. Но чем выше я поднимался по карьерной лестнице, тем чаще слышал предложения, от которых мало кто смог бы отказаться. Я отказывался. Я раскрывал все дела, которые попадали мне в руки. Сколько скелетов я вытащил из шкафов добропорядочных джентльменов, сколько сора вымел из-под ковров достопочтенных леди, сколько грехов отыскал за душами их избалованных детишек… я сажал и вешал богатых и знатных ублюдков наравне с ублюдками нищими, и мне не было дела до титулов. В итоге немало влиятельных персон затаило на меня зуб, и меня признали крайне… неудобным человеком. Тогда предложения закончились, зато начались провокации, вызывавшие у меня только смех. Впрочем, в конце концов мне подбросили парочку запрещённых тёмных артефактов, ранее похищенных из хранилища Инквизиции, к которому я имел доступ. Продавший их на чёрном рынке получил бы сотни тысяч. Хотя подставляли меня почти филигранно, суд меня оправдал; однако истинного зодчего так и не нашли, и пошёл слух, что я просто сумел выйти сухим из воды благодаря своим блестящим профессиональным навыкам. Имя моё было опорочено, и вскоре меня отправили в отставку. После этого окружающие окончательно уверились в том, что в действительности я виновен; даже немногие друзья отвернулись от меня, решив, что Инквизиция просто не захотела публично марать имя одного из лучших своих слуг, пороча тем самым всю организацию, а предпочла замять дело и избавиться от повреждённого элемента тихо. Тогда-то, уже во второй раз лишённый того, что составляло цель и смысл моей жизни, я и решил, что негоже оставлять моё наказание без преступления. Я пошёл против закона, который ранее так яростно защищал и который так весело надо мной посмеялся, и занялся почти тем же, в чём меня обвинили: контрабандой. — Развернувшись в очередной раз, он с каким-то ожесточением вдавил каблуки в камень дорожки. — Пожалуй, не буду оскорблять ваши невинные ушки перечислением того, чем я занимался следующие годы помимо неё. Сам порой удивляюсь, как меня миновала участь подцепить срамную болезнь или скончаться в грязном притоне, где я не раз коротал ночи в объятиях очередной шлюхи, будучи смертельно пьяным от абсента и кокаина, — но она меня миновала. Ни арестовать меня, ни предъявить мне сколько-нибудь серьёзные обвинения наша доблестная стража не могла, ведь когда я действительно вознамерился преступить закон, я никому не позволил бы себя поймать. Я позволял распускать про себя абсолютно правдивые слухи и смеялся, наблюдая за беспомощностью тех, кому полагалось меня остановить. В конце концов я сделался неприлично богат, моя жажда мести мирозданию и властям удовлетворилась сполна, а распутная и преступная жизнь успела смертельно мне надоесть. В итоге я решил отойти от дел и обзавестись тихим гнёздышком в тихом местечке, удалившись на покой подальше от суетной столицы…

— И купили Хепберн-парк, — прошептала я, подводя его историю к точке.

Я поняла не всё из того, что он говорил. К примеру, что за болезнь он подразумевал под «срамной».

Но переспрашивать, что имелось в виду, желания не возникло.

— Да. Я купил Хепберн-парк. Впрочем, как выяснилось, место это не столь тихо, безмятежно и пасторально, каким я себе его представлял. — Наконец остановившись прямо напротив меня, Гэбриэл склонил голову набок. — Ну как, удовлетворил я ваше любопытство? Рассказал вам достаточно, чтобы за своими фантазиями об инфернальном тёмном принце вы наконец разглядели обычного потасканного смертного? Довольно, чтобы отбить у вас всякое желание в дальнейшем искать моего общества?

Я разомкнула губы, снова пытаясь сказать, что всё совсем не так… но ком в горле, вызванный болью за него, пережившего все эти удары судьбы, и стыдом за себя, домыслившей про него всю эту чушь, помешал мне сделать это.

Лицо его вдруг сделалось непроницаемым.

Конечно, он истолковал моё молчание по-своему.

— Я… я не…

Я сумела выдавить только это, прежде чем голос дал осечку, а навернувшиеся вдруг слёзы вынудили меня опустить голову.

Конечно, это он тоже истолковал по-своему.

— Ваша сказочка про злого волка и его жертву была хороша, не спорю. Но, полагаю, теперь нам обоим пришла пора с нею попрощаться. — Гэбриэл отвесил мне издевательский поклон. — Добро пожаловать в реальный мир, мисс Лочестер.

В последний раз отвернувшись, он стремительно направился прочь, к выходу с храмовой земли. Я потянулась за ним, протянула руку, чтобы схватить его, остановить, удержать; но он уже скрылся в тумане, а я осталась одна в темноте, глядя ему вслед.

И, глотая влажную соль с губ, думала лишь об одном.

Какая же я была глупая.

  • *  *  * / Четверостишия / Анна Пан
  • Край мира / "Соавторские" миниатюры / Птицелов
  • Беглые желания / Сладостно-слэшное няшество 18+ / Аой Мегуми 葵恵
  • Рождение Звезды / Судьба Ветра
  • Что растёт на ёлке? (Павленко Алекс) / Лонгмоб "Истории под новогодней ёлкой" / Капелька
  • 18. / Хайку. Русские вариации. / Лешуков Александр
  • РОБОТ СНАЙПЕР / Малютин Виктор
  • Магия слова (Nekit Никита) / Лонгмоб "Смех продлевает жизнь-2" / товарищъ Суховъ
  • Свытлавстори  (Sweet love story) / КОНКУРС "Из пыльных архивов" / Аривенн
  • Любовь / Уточнение по вопросу любви / Швыдкий Валерий Викторович
  • Позади детство / В созвездии Пегаса / Михайлова Наталья

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль