Глава 11. Разбросали знаний вокруг — ступить некуда, только подбирают его единицы, кто осознаёт их ценность.

И опять кусты, но на этот раз другие: с мелкими узкими листиками размером со спичку, висевшими остриями вниз, и при этом такие густые, что за их пределами ничего видно не было. Прям сплошной занавес из лиственных спичек. Причём ветви росли как у пирамидального тополя — вверх, а листья свисали вниз.

Мало того, прямо по курсу стояло огромное дерево с гладкой корой, покрытой мелкими чешуйками, как у змеи, которое в обхвате, наверное, только втроём можно было бы обнять. Кустарник окружал могучий ствол полукругом, как бы формируя двухметровую загородку с трёх сторон.

Дима, получивший ускорение при прохождении портала, со всего маха врезался в дерево, обняв его будто родное. Даже щекой прижался, как со стороны могло показаться, — в порыве чувств. На самом деле он в последний момент среагировал и увернулся от удара носом, не желая превращаться в Буратино. Хоть Ия и анонсировала защиту от всего на свете, но проверять этого даже не подумал. Правда, тут же отметил, что удара не почувствовал. Вообще столкновения с чем-то жёстким не ощутил. Просто резко остановился с загребущими руками, раскинутыми в разные стороны, и всё.

Следом царственно выступила причина его ускоренного вылета, явно довольная своей выходкой. Блондинка широко улыбалась, и руки держала так, словно они у неё чесались добавить. По крайней мере, Лебедева явно намеревалась шлёпнуть Сычёву по заднице, даже руку отвела для шлепка, но по каким-то причинам передумала — прошла мимо. Она, обходя ствол и заглядывая в лес, попыталась понять, куда их Сущность Разума вывела.

Ия вышла последней и тут же, закрыв за собой портал, тихонько шикнула, обращая на себя внимание. А когда инквизиторы повернулись, с тревогой на лице приложила палец к губам, объявляя аварийный режим тишины. Дима с Юлей замерли. Прислушались. Живности в лесу оказалось напичкано, как селёдок в банке. Вокруг пищало, свистело, трещало, жужжало. Было непонятно: то ли это птицы голосистые, то ли мелкое зверьё в брачный период, то ли у них тут насекомые такие горластые.

Вслед за предостережением из-за кустов отчётливо послышались тяжёлые шаги. Как раз со стороны, куда сместилась Лебедева. Блондинка мгновенно развернулась на шум и подняла руки на уровень груди в защитной стойке, изображая детсадовского зайчика на новогоднем утреннике. И тут кусты с края были резко сдвинуты мужской волосатой рукой, почему-то в тактической перчатке, чуть не ударив девушку по выставленным рукам.

Юля, то ли инстинктивно, уже по привычке, то ли просто со страха, вцепилась в волосатую конечность обеими ручонками и пустила парализующий разряд. Владелец волосатой конечности за кустами, а вернее вместе с ними, забился в конвульсиях и, вполне возможно, завалился бы на Лебедеву, но та в порыве паники со всей силы отшвырнула от себя то, за что держалась. Волосаторукий, крутанувшись, рухнул в траву, в противоположную сторону от кустов, по звуку напоминая увесистый мешок картошки.

Лебедева с испуга попятилась, но, уткнувшись в Диму, вздрогнула, собираясь заверещать. Благо супруг сообразил быстрее и запечатал любимой рот контактным воздушным поцелуем. То есть грязной ладошкой, забыв её предварительно облизать и чмокнуть.

Ия с выпученными глазками принялась настойчиво изображать пантомиму глухонемого, в напряжении вжимая в губы указательный палец, словно от силы его вдавливания зависела степень их молчания.

— Э, Бака, — раздался грубый бас с направления упавшего, только несколько дальше. — Ты чего?

Спросивший, судя по шуршанию травы, подбежал к парализованному. Похоже, перевернул его на спину. И то ли по аппаратуре связи, то ли просто голосом озвучил:

— Братья. У Бака эпилептический удар. Он сознание потерял.

Тем временем между Юлей и Димой шёл высокоэмоциональный, но абсолютно беззвучный ор с элементами пантомимы, как и положено в интеллигентной семье, когда супруги морды друг другу бьют, но при этом соседи ничего не слышат.

«Ты какого хмуля творишь?» — орал муж на жену исключительно жестами, сопровождая их искривлённой от негодования мимикой. «А ты видел, как этот волосатый козёл меня чуть не облапал всю?» — отвечала ему взбесившаяся жёнушка, обхватывая свои прелести, как чашечки лифчика, конкретно показывая, за что «волосатый козёл» её лапал. «Как он мог одной рукой тебя за обе груди лапать?» — не успокаивался муженёк, дублируя её жест, хватая себя обеими руками за грудные мышцы.

Но тут Ия ухватила воркующих «влюблённых» за ночные рубашки, а по-другому их одеяние сложно было назвать, и утянула к кустам, чем резко оборвала их семейную сцену. Все трое вдавились в растительность спинами и замерли. И вовремя. С другой стороны ствола в их убежище сунулась высокотехнологически вооружённая бородатая образина в пятнистой броне и с мордой, просящей кирпича. Причём первое, что Дима осознал, — это не вариец, а галипх в варийской штурмовой экипировке. Это как понимать?

Забрало шлема у бойца было поднято, и на них уставился настоящий гамадрил, смешанный с неандертальцем: массивные надбровные дуги с кустистыми зарослями бровей. Широкий плоский нос. Глаза навыкат. Рот, как у лягухи, напомнивший «человека, который смеётся». Шрам от некогда порванного рта вызывал оторопь. Одет он был то ли в лёгкий скафандр с камуфляжной раскраской, то ли в бронекомбинезон без застёжек. На ногах вместо обуви — портянки. Да, обычные портянки из толстой чёрной изоленты, только шириной сантиметров десять.

Рукава закатаны по локоть, как у киношных фашистов. На руках тактические перчатки. На шее на ремне уже знакомый Диме плазменный плюватель. На левой руке личный вычислитель, эдакий длинный и узкий смартфон на половину предплечья, на котором высвечивалась карта.

Дима уже приготовился врезать по нему шестьмой, но боевой самец, одного роста с Сычёвым, нахмурив кустистые брови, а может, он по жизни таким хмурым был, слепо осмотрел кусты, словно пришлые были идеально прозрачные. Обошёл дерево, чуть не зацепив притаившихся локтем, и вышел к друганам, так никого и не обнаружив.

— Рапака, — забасил всё тот же, что и раньше, голос, — хватай его с другой стороны. Дотащим до точки, там пусть с ним главный разбирается.

— Живой? — ещё более густым басом спросил только что прошедший мимо инквизиторов боец, видимо, подхватывая товарища.

— По приборам — живой. Только без сознания.

И парочка, судя по шелесту травы, потащила пострадавшего куда-то вперёд, уходя от перепуганных землян.

— Круто, — прошептал Дима, имея в виду САР-ключ отвода глаз, когда несуны́ отошли на приличное расстояние.

— Ия, — зашипела с другого боку Юля, быстро сообразив, по поводу чего мужу стало «круто», и, схватив ухмыляющуюся Сущность Разума за руку, принялась трясти, — я хочу такой ключ. Вот позарез как он мне нужен.

— Юленька, — попытался пристыдить Дима супругу, шипя не хуже жены-гадюки, — как тебе не стыдно клянчить и попрошайничать.

— Не стыдно, — выпучила на него глаза Лебедева, сделав злую моську. — Это же вещь!

— Угомонись, подруга, — осекла попрошайку всё ещё улыбающаяся Ия тихим, спокойным голосом. — У тебя так не получится.

— Почему? — не отступала блондинка с горящими глазами, в которых плескалось немое желание: «Хочу».

— Ну ты сравнила, — хмыкнула самодовольная Ия. — Элемент Межгалактического Разума и жалкая биологическая оболочка человечишки. Максимум, на что тебя хватит, — это в толпе затеряться, и всё.

— Ну и пусть, — упорствовала блондинка, не веря в слова своей омоложённой копии, подозревая, что та специально занижает её возможности.

— Не перегружай себя, Юля, — перестав улыбаться, уже серьёзно проговорила Ия. — Знай меру. Способности воспринимать ключи не беспредельны. Оставь место для чего-нибудь более значимого.

— А Дима? — не успокаивалась девушка, намекая, что её муж (объелся груш) этими САР-ключами уже как дворовая собака блохами увешан.

— У него потенциал больше, — ответила ей Сущность Разума, разведя руками, как бы извиняясь. — И сил побольше, но и у него так, как у меня, тоже не получится.

Дима послушал-послушал и решил не клянчить «отвод глаз». Что-то его от этого оттолкнуло. Он и сам не понял что, но внутренности резко воспротивились. Может, тоже ёмкость края́ показала? Как вбирать в себя САР-ключи — он знал. А вот как от лишних избавляться — нет. И, решив попозже поговорить на эту тему с Сущностью Разума, поинтересовался:

— Куда дальше?

— Туда же, куда и эти бойцы силового сопровождения таркама, — обозначила ориентир Ия и, обогнув дерево, медленно зашагала вслед удаляющейся цепи штурмовиков, что постепенно сужалась вокруг земляного бугра на поляне, поросшего травой, который, как оказалось, являлся лесным галипским жилищем.

Дима и Юля пристроились рядом с Элементом Разума, причём оба в полусогнутом состоянии, на рефлексах стараясь быть как можно менее заметными. Их мозги не могли поверить в собственную невидимость, поэтому отрабатывали как запрограммированные природой в режиме ожидания опасности. И лишь когда подошли к за́мершему оцеплению практически вплотную и прикрылись стволом такого же толстого дерева, как и при выходе из портала, позволили себе выпрямиться.

Вот только расслабиться никак не получалось. Они оба были готовы к уничтожению этого карательного отряда в режиме геноцида, но вместе с тем понимали, что пришли сюда не для этого. Поэтому хоть и косились настороженно на спины штурмовиков, вставших на дистанции метра два друг от друга, но основное внимание всё же направили вперёд, где у странного сооружения посреди двора, напоминающего смесь печи и огромного котла, разворачивались основные события.

Перед жилищем, с противоположных сторон от печи-котла, стояли двое. Спиной к инквизиторам — тарка́м в чёрном платье с капюшоном. Этого они узнали сразу по одеянию. А напротив — старая, сморщенная старуха, в лице которой уже даже не различались черты, настолько её кожа была испещрена не то шрамами, не то глубокими бо́роздами морщин. Но тем не менее бабка стояла ровно, даже можно сказать, гордо, держа осанку здоровой бабы, способной этому тощему жрецу, на голову ниже её, шею свернуть, как местному воробышку.

— Агалянапутира, — гнусаво обратился к ней тощий дрищ, поправляя капюшон и ещё больше пряча лицо в его глубине.

Причём гнусавил он явно сознательно, выражая тем самым к старухе презрение.

— Отдай мне её по-хорошему. Синиринина нарушила закон запретных земель и должна быть принесена в жертву. Так было и так будет. Не заставляй меня применять к тебе силу.

Стоял летний безоблачный день, и большая белая звезда, Дима не знал, как она называется, как-то ни разу не поинтересовался её наименованием, светила прямо над головой. Было ли жарко? Сычёв в своём защитном одеянии жары не ощущал. Но вот по виду облачённых в бронекомбинезоны бойцов — тем было не позавидовать. Пот с них лил ручьями. А тут то один, то другой, то целыми группами штурмовики тихо отступали за стволы деревьев, что росли по краю придомовой поляны, и, что-то проделывая с обмундированием в области паха, доставали увесистые писюны́, принимаясь с облегчением опорожняться.

Приспичило им как по команде. Но если учесть, что боевые гамадрилы отворачивались от дома при этом непотребстве, то выходило, что выставляли своё хозяйство для просмотра троице наблюдателей. Сычёву до их причиндалов было как в раздевалке фитнес-центра: посмотрел, оценил, сравнил, подытожил: главное не размер, а умение им пользоваться.

А вот Лебедева отреагировала на эти показательные мочеиспускания с презрением и стыдом. Когда один принялся отливать — с презрением. А когда они кучей приступили к демонстрации своего бескультурья — чуть со стыда не сгорела. Она сначала отвернулась, а затем и вовсе скрылась за стволом дерева, только бы не смотреть на этот пошлый эксгибиционизм. А когда услышала от бойцов и опорожнение кишечника в режиме поноса, то её вообще чуть не вырвало, и девушка, с силой зажмурив глаза, заткнула уши.

Как оказалось, ангельская защита не защищала от запахов, поэтому от мерзкой вони испражнений Диму самого чуть не вывернуло, основательно замутив в противности, но он вовремя перевёл внимание на центральные фигуры представления, стараясь игнорировать неприятные и вредные условия своего божественного труда.

А там между жрецом и ведьмой уже во всю шёл ментальный бой. Насмерть. Таркам изо всех сил её душил, лишая кислорода, а она, набрав полную грудь воздуха, словно нырнув в воду, давила на дрища в чёрном платье своим умением. И, как Дима понял, ключом Жажды. Благо ангельский покров защищал инквизиторов от ментальных атак, а то бы Дима, как пить дать, рядом с бойцами пристроился.

Сычёв ещё раньше, размышляя о низших ключах, старался предположить, как они будут воздействовать на людей. Но реальность превзошла все его ожидания. САР-ключ Жажды с катастрофической скоростью обезвоживал попавших под его влияние живых существ, заставляя тех терять воду, что называется, из всех щелей и под давлением. Слёзы, слюни, сопли, пот градом были ещё цветочками. А вот бесконечный энурез с нескончаемым поносом — это было жёстко.

Противостояние длилось, наверное, с минуту, после чего сначала окружение обосранцев, а там и сам таркам рухнули без сознания. Жрец, несмотря на свою худобу, продержался дольше, как ни странно. Мозги галипхов не выдержали столь резкого обезвоживания и решили отключить организмы от своего участия, затаившись в черепных коробках в ожидании лучших времён.

Когда главарь этой банды рухнул, старуха с облегчением выдохнула и часто задышала, успокаиваясь, но давить менталом не перестала, решив добить врага окончательно. Правильное решение, подумал Дима, нельзя оставлять свидетелей в живых, тем более обоссанных и обосранных. Какие отзывы в народе пойдут о местной поликлинике, когда узнают, что анализы берут по живому, разбрасывая посуду из-под них прямо у дверей лечебного заведения?

— Ты можешь срисовать ключ, чтобы она этого не заметила? — шёпотом спросила Ия у Димы, не поворачиваясь к нему.

Тот подумал несколько секунд и, помотав головой, так же шёпотом ответил:

— Нет. Для этого мне надо влезть в её эмоции, а это непроизвольно приведёт к обратной ретрансляции. Единственно, я могу сразу прервать своё воздействие. Но совсем незаметно — не получится.

— Ну, — задумчиво прошептала Ия, — это не страшно. Скорее всего, она спишет этот сбой на свою усталость. Действуй, пока она Жажду не выключила.

С этими словами троица медленно двинулась ближе к бабке, переступая, а Лебедева даже аккуратно обходя валяющихся штурмовиков, зорко смотря под ноги, чтобы ненароком не вляпаться в отходы их жизнедеятельности. Пока она в очередной раз кривила личико от нестерпимой вони, зажимая нос, и пристально что-то искала под ногами, воздействие местной Бабы Яги закончилось, и старая болезненно охнула.

Это Дима сделал своё чёрное дело: ограбив бедную старушку, вызывая в последней туалетный позыв. И теперь, цветя довольной харей, расслабился. Что называется: сделал гадость — на душе радость. Старая Агалянапутира качнулась, хватаясь за живот обеими руками. Осмотрелась, тупо ничего перед собой не видя, и, отступив назад пару шагов, устало пристроила широкую задницу на пень, который, видимо, служил придомовой скамейкой.

Минут пять ничего не происходило. Старуха, сдувшись, сидела, низко опустив голову. Было видно, что, как она ни пыжилась перед таркамом, сил потратила больше нужного. Теперь её то ли откат настиг, то ли усталость навалилась, то ли годы сказывались. Вокруг стояла мёртвая тишина. Даже лес перестал издавать звуки. Похоже, вся живность обосралась, и не только от страха.

Юля, зажав пальцами нос и уставившись на Сущность Разума, всем видом требовала, кривляясь в гримасах и жестикулируя свободной рукой, чтобы Ия что-нибудь сделала с этой вонью. Молодая копия Лебедевой пожалела свой оригинал, кивнув. Коснулась носа сначала девушки, а затем молодого человека, хотя тот и не просил. Восприятие противных запахов мгновенно исчезло. После чего вновь приложила палец к губам, напоминая, что шуметь нельзя.

Только минут через пять тишины из дома, настороженно оглядываясь по сторонам, высунулась молодая галипха, мокрая, словно только что из воды вылезла. С её платья ручейками стекала жидкость.

— Она в бочке с водой сидела, — неожиданно шёпотом уведомила инквизиторов Ия.

— Зачем? — не понимая подобной выходки, так же шёпотом спросил Дима.

— Вода — это защита от САР-ключа Жажды. На тех, кто погружён в воду, он не действует. Имей это в виду, — спокойно ответила Ия, всё так же еле слышно шипя.

Дима кивнул, указывая, что понял.

— Агалянапутира, — сдавленно, вполголоса проговорила мокрая галипха, кидаясь к обессиленной старухе, видя, что той плохо.

— Всё хорошо, Синиринина, — ожила лекарка, выпрямляясь. — Всё хорошо. Только устала маленько. Подай-ка мне пить.

Девушка метнулась в дом и вынесла маленький деревянный бочонок, и, не доверив старухе, принялась поить её самостоятельно, после чего пристроилась на пенёк напротив и, поставив посудину на траву, жалеючи заговорила:

— Тяжело тебе здесь одной. Ты бы перебиралась в селение.

— У вас в селении я быстрей помру. Нельзя мне уже менять устоявшееся. Для меня любое изменение в жизни — смерть. А пока я свой порядок жизни соблюдаю, то ничего со мной не сделается. Я ещё сто больших оборотов проживу, если бы не такие потрясения, как сегодняшнее.

— Прости, — повинилась Синиринина, поникнув головой. — Я тебя подвела. Но мне некуда было бежать. В селении они бы меня выловили.

— А на кой ты, бедовая, к ним полезла? — вскинулась бабка, приходя в себя и уже строго спрашивая молодку.

— Самородок был срочно нужен, — упрямо пробурчала Синиринина и тут же, взбрыкнув, как отрезала: — И не спрашивай. Не скажу зачем. Это мой секрет, — сделала она ударение на слове «мой».

Старуха только тяжело вздохнула, мол, что с тебя непутёвой взять, окромя анализов, и то с глистами. На этом короткое выяснение отношений закончилось, и обе погрузились в молчаливое сидение, каждая думая о своём. Наконец молодуха, решив, видимо, подлизаться, застенчиво спросила:

— Старая Агалянапутира, а правду говорят, что тебе уже больше ста больших оборотов? А ещё говорят, что ты тайные знания долгой жизни знаешь. Это правда?

— Правда, — со смешком ответила оттаявшая бабка, резко размякнув от столь для неё лестного вопроса. — Мне скоро сто двадцать больших оборотов будет, и при этом я помирать ещё не собираюсь.

— Это какие-то особые зелья? — уже с интересом включилась в диалог молодая галипха, понимая, когда ещё старая лекарка об этом расскажет, а сейчас она вроде как в настроении.

— Дело не в зельях, молодая, — задумчиво ответила Агалянапутира, устремляя свой взор куда-то в глубину леса, прямо сквозь стоящей перед ней троицы небожителей. — Дело в соблюдении законов жизни. Пока галипх их соблюдает — он жив. А как нарушит — мёртв.

— Это какие-то тайные знания? — подзуживала Синиринина, в глазах которой сверкнул огонёк надежды, что бабка ей сейчас всё выложит.

— Да, — равнодушно ответила старая, переводя сморщенное лицо на молодуху, и, кажется, улыбнулась, хотя не точно.

— Расскажешь? — с затаённой надеждой спросила молодая.

— Слушай, — неожиданно легко согласилась открыть тайны жизни старая, даже плечами дёрнула, мол, мне не жалко.

Дима, услышав подобное, настороженно посмотрел на Сущность Разума, сразу заподозрив её в постановочной инсценировке, и, судя по ехидной улыбочке последней, оказался прав. Юля, заметив боковым зрением движение, уставилась на мужа с выражением на милом личике типа: «Чё?» На что Дима указал ей глазами на старуху, мол, не отвлекайся. Внимай тайные знания. Ведь она специально для нас выкладывает.

— Главное в этом деле — законов не нарушать, — начала лекцию местная Баба Яга. — Если решила идти этим путём, то иди до конца.

«Закон законов», — мысленно согласился с ней Дима, подмечая параллель с законами вселенной.

— Мир — это равновесие крайностей. Жизнь — борьба противоположностей, порождающая гармонию золотой середины, — неожиданно жёстко, и даже несколько поменяв голос, продолжила Агалянапутира говорить, явно выходя за пределы лексикона галипхов.

У Димы аж глаз дёрнулся от трансформации лекарки, и он более внимательно к ней присмотрелся, поняв, что прозвучал очередной закон вселенной: всё есть баланс. У него даже на миг возникло ощущение, что это не бабка, а какая-нибудь ангельская сущность. Но тут же вспомнив, что буквально несколько минут назад заглядывал ей в глаза, отмёл это наваждение. К ангелу он бы в эмоции залезть не смог. Тем временем Агалянапутира продолжала, выдав очередную обтекаемую истину:

— Все разные, и нет двух одинаковых.

Старая сделала долгую паузу. Дима же отметил про себя очередной закон вселенной: абсолюта не существует.

— Поэтому, — словно дождавшись, когда Сычёв родит в голове эту ассоциацию, продолжила: — когда кто-нибудь даёт единый рецепт для всех — это совет для трупов. Этот галипх ничего не понимает из того, что говорит. Никого не слушай. Ты можешь позволить себе всё, абсолютно всё, но при условии, что этому «всему» знаешь меру. А вспомнив, что у каждого эта мера своя, то подстраиваться под других — себя губить. Мера — это не граница дозволенного, а равновесие весов, где и мало, и много — плохо.

Молодая сидела с раскрытым ртом и широко распахнутыми глазами, с видом полной дуры. Она, как пить дать, ничего не понимала из сказанного. Только старой, похоже, было на это наплевать. Местная Баба Яга продолжала выкладывать знания как по писаному:

— Всё, чем ты не пользуешься, отмирает. Чем больше в тебе мертвеет, тем ближе твоя смерть. Живое редко погибает сразу, — Агалянапутира тяжёлым взором оглядела окружение, задерживаясь на каждом покойнике, попадающем в поле зрения. — Оно чахнет постепенно, отмирая частями, которыми перестаёшь пользоваться. Никто не может жить вечно только потому, что полноценно жить надоедает.

Молодая захлопнула рот. Подняла посудину с водой, нервно отпила и, уткнувшись внутрь маленького бочонка, то ли задумалась, то ли зависла в отупении. Вот только старой она, казалось, уже была неинтересна. Дима же отметил очередной закон вселенной: ничто не вечно, имея своё начало и конец.

— Движение — это жизнь, — тем временем продолжала старуха. — Его порождают мышцы, сквозь которые по трубкам течёт кровь. Неработающие мышцы усыхают, передавливая трубки. А общее состояние этих трубок — единственно правильный показатель твоего долголетия. Двигаться надлежит так, чтобы работали все мышцы до единой. Даже самую маленькую нельзя оставлять без внимания. Единственно, что в твоём теле вечно — это твой мозг, но только если его не убивать специально. А умирает он раньше времени только по одной причине — голод. Голод же, в свою очередь, наступает тогда, когда питающие его трубки с кровью либо забиваются, либо лопаются. Есть только один способ продлить жизнь — это не укорачивать её.

Дима кивнул, будто это говорилось не молодой галипхе, а лично ему, зафиксировав очередной закон вселенной: деградация константна. А вот молодая, похоже, бабку уже не слушала, находясь в полной прострации от непонимания услышанного. Многие слова для молодухи оказались вообще незнакомыми, отчего смысл сказанного даже за хвост не удавалось схватить. Он ускользал, как скользкая рыба. Уж больно заумно и непривычно для Синиринины оказались тайные знания, которыми делилась с ней старая Агалянупутира.

А вот для землян её теория выглядела вполне удобоваримой. Словно всё, что она говорила, предназначалось исключительно для них.

— Я ничего не поняла из того, что ты сказала, — наконец растерянно проговорила молодая, прерывая возникшую паузу, поняв, что лекарка закончила излагать законы долгой жизни. — А попроще можно об этих знаниях рассказать?

— Нет, — спокойно улыбаясь, ответила на её запрос старуха. — На то они и тайные. Услышать может каждый, но не каждый поймёт. А из тех, кто поймёт, не все смогут осознать и принять. И тем более мало кто готов воплотить эти знания в жизнь.

Вновь наступила пауза, и на этот раз долгая.