Глава 19 Танцы без флейты

0.00
 
Глава 19 Танцы без флейты

Где-то в графстве Мэвиан,

полнолуние доманиоса, семнадцатый год Совы в правление короля Конуарна из Дома Дуба

Толстые корни белеют в лунном свете, стоит стряхнуть с них землю. Корявые подобия человечков шевелятся под пальцами, искажают рожицы, но вслух кричать не смеют, чуя кровь сидхе — хозяев трав. Самое трудное — выкопать корень целиком, не повредив ни единого волоска, чтобы сила не ушла впустую. Темно-зеленые резные листья, покрытые серебристым пушком, шелестят, уклоняясь от ладоней, оскорбленно съеживаются под прикосновениями и поникают, тускнеют, стоит воткнуть возле них нож в рыхлый луговой перегной… Лучшую мандрагору, сполна впитавшую силу солнечного года, берут в полнолуние между Самайном и Йолем. Только ни один человек в здравом рассудке не отправится на сбор трав после Самайна: все, что покрывает земную плоть в эту пору, по древнему договору между богами принадлежит сидхе. Время людей — от Бельтайна до Самайна. И если на весенний сбор Дивный народ может взглянуть сквозь пальцы, то наступление зимней тьмы следует чтить свято. Но в положении ублюдка есть свои преимущества…

Корни ложатся в плетеную корзину ровно, один к одному, извиваясь и приглушенно повизгивая. Пятый, шестой… Жадничать не стоит, но ведь целый год впереди. Да и сбор не всегда бывает столь удачен. А кони сидхе ступают бесшумно. Так что я вполне мог не заметить его, стоя на коленях у очередного куста, пока всадник не подъехал совсем близко. Впрочем, он не слишком скрывается. Последние осенние кузнечики, ошалело трещащие до этого, настороженно смолкают. Тревожно ухает сыч-луговик. Прыскают в стороны мыши, спеша убраться с пути коня. А он еще и появился с подветренной стороны. Великие древние боги, в которых я не верю… Или это нарочно?

— Кереннаэльвен, бывший ранее Боярышником! Внемли посланию из холмов…

— А ночь была столь дивной, — грустно прерываю его я.

Удивленный взгляд, запинка… Забавный. То ли совсем юный, то ли просто глупый. Расшитый золотом алый шелк, сверкающие рукояти клинков на поясе… Нарядный, как йольское дерево. Или как подарок. Среди зарослей мандрагоры, правильно разложенный, смотрелся бы замечательно! Поднявшись с колен, я тщательно отряхиваюсь, проследив, чтобы до носков сапог не осталось ни комочка грязи, выпрямляюсь. Широкий серебряный нож так и остался у полувыкопанного куста. Ладони пустые. На поясе — ничего. Смотри, как я беззащитен! Ну же, иди сюда… Он соскакивает с коня, делает шаг, пиная по дороге корзину, второй…Далеко. Еще бы немного… Убить могу и сейчас, но пока вроде бы не за что. А для разговора — далеко.

— Королева Звездных холмов, светлейшая Вереск желает видеть тебя, изгнанник!

— Поистине дивной была эта ночь, — повторяю я лениво. — Пока ты не появился…

— Ты меня слышал? Королева желает! Следуй за мной! Именем твоим призываю тебя, — Кереннаэльвен аэд’Тираннас ларин’ Маэльтирэ Арайдин-ле-Коравен…

Лунный свет — ядовитое молоко — заливает воздух — не вдохнуть. Он же белый — отчего в глазах темнеет? Поляна качается под ногами корабельной палубой в шторм. Ах ты, маленькая дрянь! Отдать мое имя — этому? Ти-хо… Тихо, Керен. Небо — сверху, земля — под ногами… Всё на месте… Я с трудом перевожу дыхание под его торжествующим взглядом, улыбаюсь в изумленное лицо. Я не чистокровный, мальчик. Меня не уложишь набором звуков! Мое имя — это не я. Не я! Больно-то как… Что-то рвется внутри. Далеко ушел от родного кэрна, зови — не дозовешься.

— Но куда лучше эта ночь может стать, если ты отсюда уберешься, — скучающе говорю я. — И перестань топтать траву, ради Древних. У меня совершенно нет времени на косноязычных невоспитанных мальчишек.

И он не выдерживает. Ало-золотая молния течет ко мне — свистит клинок! Не такая уж скучная ночь. Тонкий, словно лунный луч, и такой же узкий меч падает из пальцев. Да, запястье на излом — это больно. Кто же пропускает врага за спину? Замираем в объятиях посреди залитого молоком полнолуния луга. Шелестит вокруг поляны сухой дрок, мечутся тени. Щека к щеке, между его шелком и моим льном нитку не протянешь! Нож у его горла — другой, не тот, что дразнится возле мандрагоры. Зря, что ли, я сапоги чистил?

— Так светлая дама Вереск ныне коронована в Звездных холмах? — нежно шепчу ему в ухо. — Давно же я не бывал в лугах Дивной страны… Тем более нет ей чести в таком неучтивом посланце…

Гладкая и нежная, как цветочный лепесток, кожа… Золотисто-каштановый жгут волос до пояса… Пропустить бы между пальцами, намотать на ладонь, оттягивая голову назад…Рубашка расшита узором из плетей вьюнка, такая тонкая, что его тепло греет мне грудь. Вьюнок… Род не из знатных, но старый, сильный.Под тонкой кожей на горле бьется жилка, маня приласкать: сначала губами, потом лезвием, а после опять губами. И сам он гибкий и тонкий, как лоза. Только благовония все портят: сквозь тяжелую волну жасмина и ночной фиалки с трудом пробивается истинный запах тела.

— Отпусти немедленно, — бросает он надменно и невольно ахает, когда нож оказывается ближе, почти касаясь кожи.

Высокородный сидхе. Древняя кровь, столь чистая, что даже близость железа обжигает. О да, к вопросу о преимуществах ублюдков…

— С какой стати? — все так же лениво интересуюсь я. — Ты пришел сам. На мою землю, незваный и не назвавший себя. Кто угодно может прикрыться именем дамы Вереск.

— Королевы Вереск, — шипит он, уже не пытаясь вырваться. — Я ее посланец! Разве не назвал я твое имя?

— Да, прокричал на всю пустошь, как сыч. Я тебе не гремлин и не брауни, мальчик, чтобы терпеть такое.

Нож касается кожи. Недолго, на мгновение. Но этого хватает, чтобы тело в моих объятиях пронзила боль. Теперь он пахнет этой болью и страхом. Горячим, сладким страхом, таким упоительным, что голова кружится, а во рту разливается медный привкус крови. Очень невежливо — произносить вслух полное истинное имя сидхе без его согласия и там, где может услышать кто угодно. Здесь я в своем праве, и оно велико!

— Полукровка! Изгнанник без рода…

— Благодарю, что подсказал, — мурлычу, едва не прихватывая ухо губами. — Я как раз вспоминал, что именно совершил, чтобы заслужить изгнание. И вправду давно я не был в Дивной стране. На ее холмах поднялась молодая поросль, которая не помнит былого.

— Ты не посмеешь…

Луна, на миг скрывшись в тучах, снова выныривает наружу: омытая, блестящая, злая. Что-то странное и дикое шепчет из ночных теней, носится в холодном ветре, пахнущем дурманом растоптанной мандрагоры. От Самайна до Йоля — безвременье. Тьма, холод и смерть караулят землю, ожидая рождения великого древнего бога. Зажгутся огни Йоля — и тьма свернется мягкими теплыми пеленами, обвивая новорожденного, холод засияет на окнах ледяными брызгами ему на забаву, раскрасит деревья и реки, укроет пушистым пледом сонную землю, а смерть покорным псом ляжет у колыбели. Но пока — это их время. И лучше бы маленькому сидхе не искушать судьбу, говоря мне, что именно я не посмею с ним сделать. Может оказаться, что я ушел от высокородного Боярышника не так далеко, как сам думаю.

— Тогда попробуй вырваться, — шепчу я. — Ну же, прошу… Ночь длинна и холодна, я и не рассчитывал на такое развлечение, мой Вьюнок. Неужели тебя послали ко мне, даже не рассказав, за что я был изгнан? Или ты посчитал эту историю страшной сказкой для Самайна?

Мне почти хочется, чтобы он начал вырываться. Или продолжил глупости и оскорбил меня всерьез. Увы, тогда игра может зайти слишком далеко. Дальше, чем стоит поступать с посланцем Вереск. Но о чём думала она, присылая ко мне этот пустоголовый цветочек? Или он ей настолько надоел? Нож касается нежного горла: не плашмя, самым лезвием, оставляя тоненькую алую полосочку ожога, но и этого хватает, чтобы Вьюнок всхлипнул. Горячий красный туман застилает глаза, бьет молоточком в висках. В паху тянет больно и сладко. Спокойнее, Керен. Ти-ше… Чего бы ни добивалась Вереск, глупо давать ей это. Поживи еще, мальчик… Ты слишком слабый, чтобы с тобой было интересно играть.

Резко рву запястье назад, на себя. Вьюнок охает, сгибаясь, подается назад, от ножа, и я легко разворачиваю его, валю спиной на подставленное колено, придерживаю. Наклоняюсь. Дикие, наполненные ужасом глаза совсем рядом с моим лицом. В уголках, между длинных пушистых ресниц, дрожат слёзы. У него хватает ума молчать. Или просто от страха онемел? Все-таки, похоже, что в Звездных холмах еще рассказывают историю полукровки Кереннаэльвена.

— Ну? — ласково предлагаю я. — Попробуем еще раз? Не хочешь ли сказать мне что-нибудь?

— Извинения, — шепчет он едва слышно. — Мои смиренные извинения, господин Боярышник. Я ничем не хотел оскорбить ваше достойное имя, произнеся его вслух.

А говорят, что не всех можно научить. Глупости. Всех! Вот этот — уже образец хороших манер. Я улыбаюсь. Кажется, зря. Глаза Вьюнка расширяются еще сильнее, в них мелькает паника.

— Посланнику светлой королевы Вереск мое уважение и привет, — отвечаю я. — Чего желает госпожа Звездных холмов?

Лежать на моем колене неудобно, хоть я и поставил его на злополучную корзину. Но он действительно гибкий и боится шевельнуться, только косится на нож, который никуда не делся от горла. Хороший мальчик. Послушный. Может, попросить его у Вереск в подарок? Или хоть на время. Верну живым, почти целым и гораздо умнее, чем взял.

— Светлая королева приглашает вас вернуться ко двору, господин мой. Она дарует вам покровительство и защиту от старых врагов, если вы принесете ей клятву верности.

Вереск сошла с ума? Посылать такое предложение с этим… вьюночком? Нет, здесь что-то другое.

— Светлая госпожа забыла, — говорю я медленно, чтобы до него дошло, — что меня изгнала не только королевская чета, но и совет Старейших. Ветви были сломаны, ствол сожжен и корни иссушены. Звёздные холмы закрыты для меня, и дорога туда — смерть либо безумие. Прошлого не вернуть. Да пребудет милость светлой королевы с иными рыцарями.

— Следует ли мне передать королеве отказ? — растерянно спрашивает он.

— Что тебе действительно следует сделать, так это сменить благовония, — советую я, рывком поднимая добычу за шиворот в более пристойное положение. — Королеве же просто передай мои поздравления.

Руки разжимаются, и пошатнувшийся Вьюнок встает на ноги. Жаль отпускать такое горячее, дрожащее, испуганное… В покорности есть своя прелесть, если не заигрываться… Наверное, что-то такое мелькает у меня на лице, потому что он облизывает губы и делает шаг назад, едва не спотыкаясь о собственный меч, суетливо подхватывает его. Где-то совсем рядом снова недовольно ухает ночной сторож лугов — сыч.

— Могу ли я идти, господин мой Боярышник?

— Честью и удовольствием была для меня эта встреча, — церемонно отзываюсь я, незаметно убирая нож в рукав. — Да будет легким и успешным путь ваш, господин мой Вьюнок. Не забудьте передать…

— Поздравления? О, Керен, разве ты не хочешь сделать это сам? — звучит совсем рядом звонко и насмешливо.

Проклятье. Меня переиграли… как я — вьюночка. Отвели глаза лунным блеском, гламором высоких сидхе и моей собственной самоуверенностью. Но как же хороша! Мальчишка отпрыгивает назад, а потом еще на два шага, едва не упираясь спиной в конский бок, до того скрытый в тенях. Всадница задорно улыбается, трое спутников — ледяные изваяния в темных плащах королевской стражи. Тот, что по левую руку… Эти серебристо-зеленые глаза, холодно сияющие на смуглом лице из-под капюшона, ни с чем не перепутаешь. Какая встреча! А я с одним паршивым ножом.

— Светлая королева…

Связанные в хвост волосы метут по листьям мандрагоры у самой земли. Неторопливо выпрямляюсь. Малый поклон двоим вправо, левому — кивок и улыбка. Можете не отвечать, благородные господа, я и не ждал от вас учтивости. Ну, здравствуй, моя Вереск.

— Ночь озарена вашим блеском, госпожа моя, и луна плачет от зависти…

Трое, не считая Вереск. Но я не настолько глуп, чтобы ее не считать, если дело дойдет до драки. Да еще мальчишка… Впрочем, мне и этих троих за глаза хватит. Вьюнок у королевского стремени ухмыляется нагло, вызывающе. Рановато я его отпустил. Надо будет при случае продолжить обучение.

— Что за церемонии между старыми друзьями, Керен? — укоризненно говорит Вереск. — И зачем ты пугаешь моего посланника? Я пришла с миром…

Как трогательно, не расплакаться бы… У двоих справа — ладони на рукоятях мечей. Они так хорошо меня знают — или так плохо? А Вереск словно только с бала: воздушное светло-лиловое платье пеной кружев закрывает конскую попону. Накидка, обшитая белоснежным мехом, серебро короны в темных кудрях — совсем не та скромная девочка, что я оставил когда-то на пороге кэрна. Приятно посмотреть…

— Видеть вас — великая честь, светлая королева, — соглашаюсь я. — Надеюсь, вы великодушно простите мою дерзость? Не сомневаюсь, у вас были очень веские причины называть мое имя этому… достойному юноше?

Вереск хмурится. Достойный юноша, хоть и не видит этого, заметно тускнеет в улыбке.

— Гвениар…

Голос королевы полон сладкого яда.

— Гвениар, не говорила ли я об осторожности? Разве не велела я тебе быть учтивым в словах и поступках?

Мальчишка оборачивается к ней и съеживается, наткнувшись на строгий взгляд. Велела привести меня, дала мое полное имя… И была рядом, ожидая, пока вьюночек напросится на неприятности. Забавно… Я действительно должен был сломаться, или это очередные тени, призванные скрывать что-то еще? Я улыбаюсь.

— Гвениар, да? Я запомню, господин мой Вьюнок…

Вот теперь его усмешка совсем блекнет. А Вереск переводит взгляд на меня, излучая величие и милость. Луна играет на морозном узоре короны в ее волосах, серебрит кружево перчаток. Мне больше нравилось, как сидхе одевались раньше, когда королева не считала бесчестьем ткать рубашки королю, как любая из своих подданных. Отрава человеческой роскоши, но не человеческого мастерства. Шелк ее платья никогда не касался прялки, кружево не плясало на спицах. Прочная мягкость паутины, упругий шелест трав, отблески росы, краски цветочных лепестков и блеск птичьих перьев — вот нынче ткань для платьев Высокого Двора. И много-много гламора. Неудивительно, что боги оставили народ, лгущий сам себе величайшей ложью — ленью, бахвальством и трусостью.

— Мои извинения, Керен Боярышник. Не сочти оскорблением невольную обиду, причиненную моим пажом.

Ах, так вьюночек — паж. Это означает: не трогай — моё? Или: не трогай без разрешения?

— Что до поздравлений, я предпочла бы услышать их не от изгнанника, а от рыцаря моего двора, — ласково говорит Вереск.

— Не сомневаюсь, у вашего величества множество достойных рыцарей, готовых и на поздравления тоже, — вежливо откликаюсь я.

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Но я улыбку Вереск вижу, а вот ее свита — нет.

— Светлейшая госпожа, — негромко отзывается тот, что справа. — Кажется, кому-то здесь неплохо бы напомнить о манерах.

Будь я чистокровным — различил бы узор на его плаще. Но, кажется, это не дубовые листья. Значит, не королевский клан, простой придворный.

Вместо ответа Вереск чуть-чуть наклоняется ко мне с седла.

— Я же извинилась. Так и будешь злиться, Керен?

Злиться на тебя невозможно, моя прелесть. Таких, как ты, нужно только убивать. Быстро, осторожно и, желательно, издали. Впрочем, таких, как я — тем более.

Ненависти в глазах твоей свиты хватило бы на котел драконьего яда, и еще останется перетравить всех крыс в кэрне Звездных холмов. И каждый из них, не сомневаюсь, слышал мое имя, услужливо выкрикнутое вьюночком. Твои ручные волки меня сейчас на ленты могут покромсать. Или содрать шкуру без ножа, чтобы постелить ее перед твоим порогом. Не говоря уж о том, чтобы забрать в кэрн, что куда хуже.

— Пожалуй, не буду, — легко соглашаюсь я. — Если светлейшая королева исполнит обещание, что дала когда-то.

Вереск удивленно выгибает бровь. Двое справа хмурятся, не понимая, но насторожившись. Левый пытается убить меня взглядом.

— Обещание…— тянет Вереск.

— Верно, светлейшая королева, обещание. Правда, его давала дама Вереск из Лунного кэрна рыцарю Боярышнику. Вспомнит ли о нем королева перед изгнанником?

Вереск закусывает губку, потом мило улыбается, чуть сморщив носик.

— Даже и не знаю: то ли слишком много я обещала тебе, Керен, то ли слишком мало… Но отказываться от обещанного не к моей чести, помню я о нем или нет. Говори, прошу тебя.

— Светлейшая королева, — снова вмешивается тот, что справа. — Что бы вы ни обещали, это в прошлом… Клятвы, данные изгою, недействительны.

— Он не тот, кому вы клялись, моя госпожа, — подает голос левый, кривя губы. Третий молча смыкает пальцы на эфесе меча. Какое трогательное единодушие! Вьюнок, чуя неладное, замирает у стремени Вереск, не сводя с меня широко распахнутых глаз…

— А ваша свита, похоже, уверена, что их королева могла дать обещание, способное замарать ее честь, — негромко отвечаю я, глядя только на нее. — Пять дюжин лет назад дама Вереск поклялась подарить мне три танца под сиянием полной луны. Всего лишь. Воспоминания об одном танце уже греют мне сердце. Я же, в ответ, тоже обещал ей нечто…

И это нечто стоило мне, юному недоумку, достаточно дорого. Но еще дороже эти воспоминания обойдутся Вереск, если я сейчас продолжу. Трое высокородных свидетелей — больше чем достаточно для суда фейри. Они должны были увидеть, что я сделаю с Вьюнком? Или поклясться перед королем, что Вереск вела себя хорошо на свидании с человеческим отродьем-полукровкой? Ну, так лезвием можно с двух сторон порезаться. Двое справа, плюс Вьюнок, плюс тот, что слева… И все смогут подтвердить, что я говорил только правду.

— Разве я отказывалась от своих обещаний, мой рыцарь? — светло и нежно улыбается Вереск, соскальзывая с седла. — Дамой или королевой, я всегда готова выполнить их…

Рукава накидки взлетают в воздух, серебристый мех — он хоть настоящий? — опускается на руки ошарашенного Вьюнка. Вереск стоит посреди листьев мандрагоры, топча бархатную зелень, и задорно улыбается мне. Парчовые башмачки, низкий вырез в кружеве… Ей ли бояться предзимнего холода? Сколько пауков ткали ее платье в темных закоулках кэрна? Хорошо ли греют ложь и гламор?

— Где же музыка, Керен?

— Увы, ваша свита захватила мечи вместо лютен и флейт, — усмехаюсь я, делая шаг ей навстречу. — Что за времена настали, если на поляне собрались пятеро фейри и даже дудочки ни у одного не найдется?

— Пятеро с половиной, — язвительно откликается тот, что стоял слева от Вереск. — Или ты себя не посчитал?

— Нет, я пару из вас посчитал по половинке, — в тон ему отзываюсь я. — Будем уточнять, кого именно, господин мой Терновник?

Не дожидаясь ответа, я любуюсь Вереск, замершей между мной и своими спутниками. Луна обливает ее тонкой жемчужной пленкой, серебря волосы, обнаженные до плеч руки, отражаясь в расширенных зрачках. Стоит ей сказать слово — и меня порвут на куски. Ах, как ей это нравится!

— Светлейшая госпожа… — сдавленно доносится слева. — Позвольте…

— Не позволю, — весело говорит Вереск. — Раньше надо было вспоминать былое. Или вы хотите оставить меня в долгу перед родом Боярышника?

Она улыбается, чуть склонив головку набок. Словно и не было этой полусотни лет: что ей, высокородной сидхе, какие-то полвека? Я и то ничуть не постарел.

— Так что же с музыкой?

— Для вас, госпожа, музыка всегда звучит в моем сердце.

— Разве у каждого она не своя? Как же танцевать в такт? — проводит язычком по капризной нижней губке Вереск.

— Вот и проверим, сможем ли попасть в один ритм, госпожа моя…

Я подаю ей руку, кончики пальцев встречаются. Розмарином и лавандой веет от ее волос: прохладный, свежий запах горьких трав. Быстрым был путь от кэрна, аромат только начал раскрываться от тепла кожи. Мои духи, первые, что я счел достойными нее. Какой изысканный комплимент… Ценю, моя радость, и благодарен. Шаг влево, поворот…

— Госпожа, но не твоя, Керен.

— Что достойно сожаления, Вереск… Зато всем прочим повезло.

Поворот. Шаг вправо. Мой поклон, ее реверанс. Сияние улыбки, блеск темно-янтарных глаз. В янтарной смоле вязнут, Керен, застывают навсегда. Широкий круг — на всю поляну. Шаг, второй, раз-два, поворот… Гаревой след стелется за нами по траве, набирая силу, как ручей весной. Ширится, струится. Сила следует по этому бездонному руслу, текущему сразу во всех мирах, прожигая себе дорогу. Темна и смутна древняя магия танца сидхе, и прервать его, когда круг начат — оскорбление богов.

— Все зависит от тебя. Раньше ты звал меня по имени.

— Раньше и звезды светили ярче, и ручьи текли звонче. Торопишься, Вереск. Раз-два, поворот…

— Терновник просил у меня твою голову, — улыбается она невинно.

Терпкость можжевеловых ягод и горечь тополиных почек — в ее запахе. В голосе — тягучий отравленный мед. Я собирал для нее духи дюжину лет, с первой встречи. Хмельная черемуха, пьяный багульник, изысканные смолы востока… Не мне терять голову от собственной работы.

— Смешно, — соглашаюсь я. — И что ты сказала?

— Посмеялась, конечно… А твой дед совсем плох.

Шаг влево, поворот. Четыре пары глаз сверлят во мне дыру, еще чуть — и задымлюсь. Взлетают широкие юбки, пенясь кружевом. У крайнего справа ворот плаща расшит птичьими перьями. Зимородки — мастера иллюзий. Вот кто их прикрывал! А что он делает сейчас?

— Это радует. Почти. Торопишься. Раз-два, поворот…

— О, так ты о ритме? — усмехается она. — Прости.

— И о ритме тоже. Есть еще приятные новости?

Застывшее лицо Терновника, волчьи взгляды, ало-золотое пятно… Пальцы размыкаются, мои ладони ложатся ей на пояс, ее — мне на плечи. Она смеется, откинув назад голову, и кончики длинных волос щекочут мне пальцы. Щеки порозовели; круглится, просясь в ладони, высокая грудь; алеют влажные губы… Второе замужество ей на пользу — дивно расцвела. А второй справа — из Ясеней. Никого из королевского клана — почему? И почему она показывает мне это?

— Ты спешишь, — усмехается она. — Теперь повороты через два шага на третий.

— Точно, забыл…

Если прислушаться — хорошо прислушаться, не ушами — не зазвучит ли над лугом музыка? В свете полной луны кружились мы когда-то на вершине холма-кэрна, и звезды сыпались вокруг — только успевай загадывать желания. Смуглый юноша, сидя на камне, плел для нас мелодию из душистого теплого ветра, пения флейты и лунного света. Ревниво следил серо-зелеными, светящимися ярче падающих звезд, глазами — и реальность танцевала с нами под его флейту, водя безумный хоровод вокруг. Ты помнишь эту музыку, Вереск? Я не силен в гламоре, но мог бы воскресить ее для тебя — каждую ноту.

— Надо чаще танцевать, Керен. Скоро Йоль…

— Непременно схожу в какой-нибудь трактир. Если будет время, конечно.

Третья фигура. Лица так близко, что дыхание мешается. Вот так она и отравила первого мужа… Вино или еду тот из рук нежной супруги даже с кинжалом у горла не принял бы. А вот в танце на празднике отказать не смог. Этикет… Традиции… Она четыре года пила яд, выжидая случай. Вереск поклялась, что не травила его. И это была чистая правда. Она всего лишь дышала рядом с ним во время танца. А до этого четырежды танцевала то со мной, то с наследником Терновников, и оба остались живы. Какие уж тут подозрения…

— Разве мы плохо попадаем в такт? — спрашивает она.

Та флейта, певшая для нас, умерла вместе с волшебством ночи. Воскресить ее сейчас — что мертвую невесту поднять из гроба и уложить с женихом на брачное ложе. Мы отлично попадаем в такт, моя Вереск! Флейта мертва — но сердца у нас бьются одинаково.

— Разве мое изгнание отменили? — усмехаюсь я.

— Твой дед уже на пороге Летней страны. Еще шаг — и старейшин можно будет уговорить.

— Думаю, он не настолько плох, чтобы танцевать с тобой. Значит, протянет еще пару веков…

Мы снова расходимся, церемонно соприкасаясь кончиками пальцев. Шаг рядом, и еще, и еще… Поклон, реверанс. Дымится земля под парчовыми туфельками, рассыпаются в прах стебли дрока под моими сапогами.

— Дошли слухи, — улыбается Вереск, — что у тебя есть наследник.

— Слухи врут, — отзываюсь я.

— Ах, прости. Не наследник, а ученик. Это совсем иное, конечно…

— Это иное, — эхом откликаюсь я.

Шаг, поворот — и замираем друг перед другом. Мой поклон — волосы метут по истоптанным листьям мандрагоры, пахнущим резко, неприятно. Ее реверанс — последний раз колышется кружевная пена пышных юбок, чуть чаще обычного дыхание.

— Йоль близко, — тихо говорит она, не отводя внимательных глаз от моего лица и едва шевеля губами. — Многие уходят в Летнюю страну этой порой. И если ты останешься наследником…

— Не способный иметь наследника не вправе наследовать, — мягко поправляю я.

— Не имеющий наследника, — возражает она.

— Но у меня как раз наследника нет. И не будет.

— Конечно, — соглашается Вереск. — У тебя, конечно же, нет наследника.

Несколько ударов сердца мы смотрим друг на друга. Темный янтарь ее глаз непроницаем. Сказанного — достаточно.

Стоя посреди истоптанной поляны, я смотрю, как она подходит к лошади и взлетает в седло, оперевшись на руку Терновника. Хотя паж-то — Вьюночек… Пятерка лошадей беззвучно ступает по серебрящейся инеем земле. Время к утру — и на луг ложится легкий мороз. Через пару недель здесь выпадет первый снег, а там и до Йоля рукой подать…В лунном свете кружатся и мелькают тени, пряча всадников. Мгновение — и на поляне никого нет, кроме меня. Только мешается еще в воздухе запах благовоний Вьюнка с тонким волшебством духов Вереск — теплый сандал, страстная мирра, невинная ваниль — и влажный холодный дубовый мох, пахнущий забвением и смертью — послевкусие аромата, выверенное, как удар милосердия. Видят боги, в которых я не верю, это была хорошая работа… Темнеет четкий круг там, где мы танцевали. То ли магии Вереск хватило на двоих, то ли не такое уж я человеческое отродье, но круг широкий, словно целый хоровод Дивного народа вел здесь пляску, и листья мандрагоры внутри него сморщились и увяли. Ничего, следующей весной земля здесь зазеленеет куда пышнее прежнего…

Собирая корзину, нож и разбросанные корни, я думаю, что танец сидхе похож на огонь: сначала он опаляет землю, убивая живое, потом на удобренном золой чистом месте быстрее обычного поднимаются травы и деревья. Что-то в этой идее есть интересное, надо потом обдумать. Вереск очень хочется, чтоб я вернулся ко двору. Значит, мне туда совсем не нужно. Где носит Греля? Что-то давно никто не устраивал безобразий на кладбищах и не отбивал осужденных у инквизиции. Неужели надоело вести себя так, словно решил не дожить до следующей недели? Что ж, поищем моего ученика и напомним договоренность. Я не думал отпускать мальчика так рано, однако нельзя давать Вереск то, чего она хочет — чем бы это ни было.

  • Пустое / Фиал
  • Участник 11 Мааэринн / Сессия #5. Семинар октября "Такой разный герой". / Клуб романистов
  • "новогодний подарок" / Стихотворение "Новогодний подарок" / Валуева Екатерина
  • Моя любовь / Позапрошлое / Тебелева Наталия
  • Французский оборотень, NeAminа / В свете луны - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Штрамм Дора
  • Он был моим партнером / Саульченко Елена Ивановна
  • Сплэтни Прачэк / Музыкальный флэшмоб - ЗАВЕРШЁННЫЙ ФЛЕШМОБ. / Daniel Loks
  • Настоящая нежность / Слоганы дляКАМАЗа / Хрипков Николай Иванович
  • Почему человек дружит с собакой, а остального зверя бьёт / Две сказки / Лешуков Александр
  • Нике Паллантовне / Приветы / Жабкина Жанна
  • Эскиз Настеньки / Полуночные наброски. Эскиз Настеньки / Притула (Jo Lin) Кристина

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль