Глава 3. Предгорья

0.00
 
Глава 3. Предгорья

 

Зетайн для Оты, как для жительницы поселка, всегда собирался из страха, уныния и тесноты.

Когда природа укрывалась снежным одеялом и отправлялась спать, позабыв о жизни и совершенно не собираясь беречь эту жизнь, как берегла в другие сезоны, все боялись времени-без-времени и не знали других чувств. Было много тьмы, а морозы стояли такие, что редко кто из мужчин отваживался высунуться из домов наружу. По меньшей мере, должна была обрушиться стена у сарая со скотиной, чтобы кто-то, закутанный в одежду, которую выменяли у полународа на торгах, вышел в стужу с топором и пилой. Да и то, только у Эвов был такой повод.

Все книги читались и перечитывались именно в зетайн, все истории рассказывались и пересказывались в него же, все страдания влюбленных от невозможности увидеть друг друга до того поворота, когда откроются все двери всех дворов всех кланов, тоже принадлежали зетайну. Дети учились грамоте и нехитрым наукам тоже в него — не на что отвлекаться, не тянет бегать по улицам, не ждут друзья у ворот, когда же ты дочитаешь нудную книгу про схемы засева полей кенрой.

Когда тетка Нодра, словно ритуал, закрывала большую дверь на тяжелую щеколду, все Эны их дома, как по сигналу, становились сварливые и угрюмые. Им бы погрузиться в спячку, но сколько ни валяйся в кровати, больше нужного не проспишь. Рано или поздно скука и тоска выгонит тебя хотя бы в соседнюю комнату. Или голод приволочет на кухню. Или нужда — в холодное отхожее место.

В начале зетайна Ота часто смотрела в окно, наблюдая, как ложится все новый и новый слой белого снега на их двор. Когда от шестов, на веревки которых она вешала белье, почти исчезали, оставив от себя лишь небольшие колышки, снег наваливался и на ее окно, лишая возможности видеть мир до самого лэйгана. И миром становился дом. Деревянный, растянутый на множество комнат, связанных множеством коридоров, но отвратительно тесный, душный, пропахший горелым маслом и залежалыми травами бабки Нинни. Только возле разогретой кимин-блоком трубы, с которой текла вода, вернее, талый снег с крыши, можно было глотнуть свежего воздуха. Этот воздух казался подарком.

Повороты тянулись однообразные, дел в доме почти не было, разве что женщины готовили еду и штопали одежду. Нербл бродил по коридорам, как клубок из запутавшихся злющих хикэнхов. Только приблизься — кинется и растерзает. Иногда, чтобы скоротать время, которого не было, Ота дразнила его нарочно. Кидался, понятное дело.

Сейчас нет Нербла. Нет духоты и страха, что припасенные и тщательно рассчитанные продукты закончатся раньше, чем вернется на небо Большая Звезда, бросающая их на весь сезон, и прежде чем она вдохнет жизнь в землю, в деревья, в людей. Нет гнетущих мыслей, способных превратить сон в кошмар, что запаса кимин-блока не хватит и всем придется мерзнуть в безвыходной темноте дома, заваленного снегом по самую крышу.

Сейчас есть новый мир. Он состоит из пронзительного белого снега и льда, из слепящего светло-желтого неба, раскинувшегося над головой, но на четверть закрытого подошедшей близко-близко золотой звездой, ее граненая вершина словно бы смотрит прямо на Оту; из морозного колючего воздуха, которым, оказывается, можно дышать и не умрешь от того, что заледенеют легкие! Можно дышать полной грудью!

Правда, потом будешь болеть, хрипеть и кашлять. Поэтому надо дышать осторожно и, желательно, через мех высокого воротника. И еще снег не надо есть, даже если разгорячишься, и если пить хочется.

В этом новом мире есть большая, но легкая шуба, пушистая, из длинношерстной горной козы. Есть широкие сапоги по колено, в которых тепло ходить, правда, если долго сидеть на зизае, то ноги все-таки мерзнут. Есть невероятный простор, которого раньше Ота и представить себе не могла. Не знало воображение подобных картин-без-конца, чтобы нарисовать их и насладиться и рисованием, и рисунком. Небо, снег, воздух — и никого рядом! Можно кричать и плясать, и никто не упрекнет, не одернет, не пригрозит вечером лишить за ужином мяса. Никто не увидит.

Никто.

Есть одиночество. Еще более глухое, чем было на той стороне. Там, в поселке, Оту окружали люди, которых она считала пустыми и глупыми. Здесь просто никого нет.

Что курьерский зизай? Разве он ответит что-нибудь, разве хоть слово поддержки скажет, хоть всю душу перед ним выворачивай и все слезы выливай ему в голую шершавую шею.

Что редкие адресаты? Они не интересуются курьером, а им надо поскорее получить то, что он привез, и что-то передать в ответ. Еще поворчать за задержку.

Что Дии иногда? Она встречает Оту в конце каждого ее маршрута. Открывает двери, впускает в свой дом. Она дала приют, крышу, еду — теперь о них можно не думать. Дии дала бы и работу на фабрике, но Ота не захотела сидеть среди иуратовых банок и бесконечно тушащихся продуктов. Пробилась в курьеры, рекомендацию тоже дала Дии. Еще дальняя сестра подарила семью, кровную, как раньше было. Хотя троих светловолосых родственников, горластых и непоседливых, Ота никак не могла принять как своих близких. Это были какие-то чужие дети. Из полународа.

Все вокруг было новое. Но все чужое.

Ну а что Харм?..

Ота сидела у разлома, в большом сугробе, прямо напротив Особой площадки. Позади нее, через длинную долину, на которой почти незаметно в снежных заносах стояла фабрика по антисептической обработке муки, после теснящейся свиты из суровых каменных холмов, возвышалась темно-серая, в плаще из снега и льда, гора Гэрэуэр. В дневном свете Малой Звезды, в прозрачном воздухе, гора казалось близкой, хотя до ее подножья порядка сорока дженанов, пешком можно добраться за половину поворота, — и это только в сухой день, где-нибудь в теплое межсезонье! Сейчас при глубоком снеге даже за зизае непросто, и Ота доехала от масовских ворот до разлома в два этапа, заночевав в каморке фабрики, специально предназначенной для курьерских отдыхов. Зизай спал вместе с ней, обвившись вокруг переносного кимин-блока и отогреваясь после ходьбы в снегу по самый живот.

Масы закрыли ворота. Зетайн же. Но для курьеров и срочных писем держали маленькую дверцу в каменной нише. У дверки стоял ящик из нитаниса, ни иней, ни лед к этому металлу не приставали, и черный ящик был хорошо заметен издалека, на фоне снега. Ота забирала и оставляла письма там. Масов она не видела ни одного, но кто-то разгребал снег у дверки и расчищал тропку на холме.

Ота и сама не знала, что заставило ее развернуть зизая от тропы, ведущей к перевалу Плумовы Брови, и приехать через заваленный снегом лес, через узкую равнину с хрустким настом сюда, к самому узкому месту разлома. К месту, куда она прыгнула почти уже целый зетайн назад.

Длинное белое поле на той стороне было похоже на праздничную скатерть, на которую еще не налюбовалась отгладившая ее хозяйка, и еще никто не поставил ни одной тарелки. Поселка не было видно за полоской соснового леса, очерчивающего вдали край поля. Да и если бы не было леса — что она увидела бы? Большие сугробы вместо домов? Ведь даже чтобы заглянуть в чье-то окно, это окно сначала надо раскопать.

Хотела ли она быть курьером, которого облизывают все метели и на которого охотятся все ямы? Мечтала ли носиться через перевалы с сумкой, которую рвет из ее рук жестокий ветер, жадный до людских дел? Воображала ли, что рядом с ней будет только снег, тишина горных склонов и пустота занесенных дорог?

И кто виноват в том, что ее желания, мечты и воображения остались по ту строну разлома, а сама она, оторванная, по эту?..

Ота разочарованно сгорбилась в сугробе и покосилась на зизая, топчущегося неподалеку. Он уже утрамбовал себе большую круглую площадку и теперь бродил по ней от края до края, приминая холмики из снега.

Похоже на каток, вот только зачем он зизаю?

Она видела катки в Долине Трех Ручьев. Когда увидела первый раз, была глубоко напугана и удивлена: как так? играть на морозе? носиться наперегонки с колючей поземкой?

Потом дети Дии дали ей коньки и научили на них стоять…

Именно дети открыли для Оты радости жизни в предгорьях, показали зетайн со стороны, от которой замирало сердце — как здорово кататься на коротких полозьях из нитаниса по льду во дворе дома Дии! как восхитительно лепить снежки и кидаться ими пара на пару с племянниками! как превосходно идти по горной дороге и слушать хруст снега под своими шагами! Это же музыка мира, прекрасная не меньше, чем дивное пение воды в ручье!

Иногда от этого всего был жар и насморк.

И еще тоска, что она хотела бы все это делать вместе с Хармом. Даже насморком болеть.

Но нет…

Ота сгребла горсть снега толстой кожаной варежкой. Слепила большой снежок и долго его крутила, пока он не стал совсем круглым.

В нескольких шагах перед ней из разлома поднималось две стены подземного огня. Для разлома с его сполохами, казалось, вообще нет ничего проходящего — ни сезонов, ни смены дней и ночей, ни молодости и старости тех, кто населял две его стороны.

Прямо перед тем местом, где сидела Ота, в огне была дыра. Ота встала и подошла к самому краю. Вытянув шею, посмотрела на противоположную стену глубокой расщелины, уходящую вниз и теряющуюся в глубине. Дна у разлома нельзя было разглядеть даже при таком безоблачном и светлом дне, какой стоял сейчас. Стена напротив пестрила черными жилами земли и выступающими вперед округлыми валунами. Они, как лица любопытных старух поселка из-за заборов, торчали и будто ждали, что сейчас сделает юная и безрассудная Ота.

Голова ее коварно закружилась. Ота шагнула чуть вперед. Из-под ее ноги в разлом посыпался снег с кусками наста. Что ждет внизу эти тысячи снежинок и сотни льдинок?

То же, что и все, попадающее в разлом. Гибель!

Ота отступила и взвесила в руке снежок. Огонь перед ней так и не появился, да и красно-синие стены по бокам словно уменьшились, утянулись вниз.

Она замахнулась и бросила снежок на ту сторону. Снежок перелетел и упал, проломив вмятину в ледяном насте. Хозяйка, которая гладила равнинную скатерть, наверняка нахмурилась бы, увидев складки, и не поблагодарила бы за них.

Ота наклонилась и слепила еще снежок.

— Первый перескочил удачно, — сказала она зизаю, чуть повернувшись. — Если второй тоже пролетит, то удачу третьего я возьму себе.

Она помедлила. Сердце билось, как человек, колотящий в ворота соседних дворов и кричащий «Пожар! Пожар!», потому что нужна помощь, срочная помощь, иначе все пропало. Она даже сняла варежки — так жарко стало. Руки тут же укусил мороз, ладони намокли снега.

Слева сполохи огня вскочили в небо, но тут же растаяли цветным дымом.

— Да! — крикнула Ота и толкнула ледяной шарик.

Он еще не успел оторваться от ее ладони, а уже из разлома вылез столб огня, похожий на палец воздетой руки. Узкий, всего в шаг. Невысокий, всего в два роста.

Но вылез именно там, куда летел снежок, которого было уже не вернуть. Огненный палец лениво шевельнулся навстречу снежку, словно бы солидный взрослый, которому не до игр, но вот приходится, отбивал мяч в куд-дани.

Ха! — и от снежка не осталось даже воды.

Столб застыл, покачиваясь. Еще что-то хочешь, девушка?

— Нечего тут брать. Никакой удачи, — бросила Ота, отворачиваясь и пробираясь в снегу по колену к зизаю, сидящему посередине своего самодельного загона. — Поехали…

Уже поднявшись на узкую, низкую горную гряду и выбравшись на перевал с глупейшим по ее мнению названием Плумовы Брови, она остановила зизая и посмотрела назад, на разлом. Чувство пустоты и безжизненности обосновалось где-то внутри, словно частичка того зетайна, того умирания природы, в которое верят поселковые жители. Как снег равнины и склоны, так холодное безразличие покрывали коркой ее душу.

— Я понимаю твой страх, Хоггель, — сказала она. — Мне тоже не вернуться.

 

* * *

Вскоре ветер усилился, и засвистела метель. Сначала тихонько, как ребенок, который несмело складывает губы трубочкой и больше сопит урывками, чем свистит. Потом осмелела, размыла контур горных пиков, подняла поземку, вихри заплясали над заснеженной землей, как молодежь на пьяной свадьбе. Со склонов большими лохмотьями полезла пурга. Свет Малой Звезды придавал ей желтоватый оттенок, и казалось, что это не снег, а пыльца из золотистых полевых цветков.

Спешившись с зизая и прижавшись к отвесной скале, Ота остановилась в конце расщелины, последней перед Долиной Трех Ручьев. Зизай стоял рядом, устало наклонив голову. Ноги его были чуть согнуты в узловатых коленях, сумка на спине накренилась. Все-таки круг в сорок лишних дженанов по морозу — это слишком даже для его выносливости. Теперь надо будет отогревать и откармливать его почти полный поворот, да не в сарае, а желательно где-нибудь в доме. Детей он, конечно, развлечет, но не покусал бы их, когда они играться полезут. Дии не скажет спасибо за прокушенные руки своих чад.

Взяв поводья, Ота поплелась вниз, в долину. Дорога была широкой, метель сметала с нее снег, нападавший за пару прошлых поворотов, бросала его на каменные стены ущелья. Твердая земля под ногами дала зизаю немного отдохнуть, а редкие скользкие ледяные валуны он обходил с осторожностью бабки, несшей молоко в кувшине без крышки. Когда они вышли к мосту через Первый ручей, зизай уже шел ровнее и выглядел не таким потрепанным, как когда они въехали в ущелье.

За мостом раскинулось расчищенное от скальных обломков поле площадью с десяток полных дженанов. Немало, посчитал бы любой поселковый, но жители Долины жаловались на тесноту. Чтобы вырастить в парниках, рядами заполняющими почти все поле, нужное обеим сторонам количество растений для обработки и консервирования, надо было бы освоить еще соседнее ущелье, что не очень-то воодушевляло самих предгорных, или достроить парникам вторые этажи. Достройка также предполагала, что тепло и свет там будут во все сезоны и времена суток, а это заставляло полународ ходить к масам и просить подключить дополнительно много-много кимин-блоков — что уже не вызывало одобрения у масов. «Сидят они, что ли, на этих блоках?» — ворчали предгорные фермеры, каждый сезон получавшие отказ. «Все мы на них сидим», — неясно отвечали масы. Большего от них было не добиться.

Ужасный народ.

Заваленные снегом парники едва различимо светились изнутри через один. Ота брела по прямой дороге мимо смотрящих на нее с зизаем прозрачных дверей, за которыми прятались от стужи хрупкие посадки. На тором мосту Ота поскользнулась и, упустив поводья, упала на спину. Охнуть не успела, как ее потащило боком по полукруглому мосту вниз. Кое-как встала, хотя ноги разъезжались на льду, занесенном снежной крупой. Зизай съехал, неуклюже расставив ноги, но все-таки не упал. Оказавшись на дороге, он подождал, пока Ота отряхнется, и побрел рядом с ней — не пришлось даже вести.

Поле упиралось в длинную горную гряду без перевалов и проходимых троп. У ее подножья протянулась длинная фабрика Дии и Шейми: их работа, их дом. Чернели на фоне белого склона горячие трубы, дым из них поднимался, и его сносило к крутому склону — там обычно снег становился неприятно серым, но его иногда осыпало вниз. Тогда проходили уборщики, сгребали грязный снег и отправляли его в плавильню слева от последнего низкого здания фабрики. У фабрики была жесткая договоренность на отдельные кимин-блоки, которыми питались только фильтры в глубоких ямах с собираемым снегом, испорченным фабрикой. «Чтобы никакого загрязнения!» — требовали масы, выдавая новые заряженные коробки. Прежний хозяин фабрики пытался хитрить и иногда отдавал блоки в парники: «Нам чеснок и хоно-трава для обработки нужнее, чем делать из снега грязную воду!» Накопившуюся грязь он сваливал прямо за фабрикой. А что, не пахнет, не гниет… Масы, прознав про мусор, однажды просто не выдали новую партию блоков. Фабрика встала — и хозяин ушел вместе с испорченной репутацией.

Дии как-то говорила, что масы согласились поддержать фабрику с ее мужем во главе только с условием, что он поклянется ни одного кимин-блока не снимать с очищающих фильтров, даже если ее вся Долина придет убеждать поступить иначе. Шейми поклялся.

Если нынешняя метель еще усилится, то обледенелые шапки снега сорвутся со склона, съедут вниз и развалятся, ударившись в каменный забор фабрики. Завал подберется к самым верхним башенкам. А когда все утихнет, несколько рабочих выгонят из ангаров кряжистые снегоуборщики, будет много шума и колотого снега с серыми комьями. Ота видела такую уборку уже трижды. Ух, какой ужас!

Как Дии совсем этим управляется?! Да еще и с тремя детьми?

Наверное, это потому, что у нее есть Шейми — проворный, вездесущий, быстро мыслящий и редко когда задерживающийся на одном месте муж. Шейми был как ветер: легкий, и если уж подул, то всех затронет.

Наверное, все управляются с жизнью, какой бы суетливой и беспорядочной она ни была, только если у них есть кто-то рядом.

А для Оты все кругом — хаос. И душное губительное одиночество.

Когда она добралась до ворот фабрики, небо уже посерело, готовясь к вечеру, а метель разозлилась пуще прежнего и сердито толкала Оту в бока. Ворота были закрыты, но калитку держали незапертой специально для Оты. Никто больше из Долины не выезжал, а все семейство Дии крутилось так или иначе в длинном фабрично-жилом дворе.

Ота с усилием протолкала калитку— снега навалило, и пришлось немало побить всем телом побиться о покрытую инеем стальную дверь, прежде чем открылась щель, в которую смог пролезть зизай. Он совсем замерз, глаза его прикрывались, он все чаще заваливался на сторону.

— Подожди, — шепнула ему Ота и пошла, увязая в снегу, к ближайшей двери, легкой и разработанной.

Она протолкнула вперед зизая, потом зашла сама. За крошечной передней тянулся длинный коридор с высоким потолком, кое-как разделенный на рабочие зоны, но без стен — кладовая с ящиками пустых банок и стеллажами полных, кабинет Шейми, вернее, свалка, ограниченная и сдерживаемая двумя широкими шкафами, начало конвейерной ленты, тянущейся толстыми роликами… Вдалеке гудели котлы, бряцали ножами измельчители. Воздух был полон самых противоречивых запахов, от сладких яблок до кислой капусты.

Вялого зизая Ота повела к кладовой и устроила его на толстом коврике рядом с ящиком пустых иуратовых банок. Потом быстро взяла со стеллажа пузатую банку с овощной смесью, вскрыла ее. Зизай улегся и подобрал ноги в ожидании кормежки.

Черпая прямо пальцами — хотя жуть как противно на ощупь! — мягкую липкую смесь, Ота скормила уставшей птице всю банку. Зизай дважды чуть не откусил ей пальцы, но каждый раз, когда прихватывал кожу мелкими зубами, изображал раскаяние.

Бахнула дверь — кто-то вошел в фабрику с этой запасного входа. Через миг за Отой, сидящей перед зизаем с протянутой рукой, вихрем понесся человек. С его плеч еще летели снежинки.

Ота поднялась и вытерла руки, бросила банку в ящик с пустыми. Зизай оценил ситуацию и сверкнул в полутьме черными круглыми глазами, показывая на стеллаж.

— Вторую утром, — строго сказала Ота. — А то мне тебя почтовикам сдавать объевшимся и сонным не очень-то хочется. Не поблагодарят они меня.

Он вытер клюв о плетеный коврик, на котором лежал, потом изогнул длинную шею и спрятал голову в ворохе перьев на правом боку.

Хоть бы как поблагодарил за заботу! Она так старалась!

Ота вышла из закутка с банками и добрела до кабинета между двух шкафов. Тут было теплее, но шум и запахи цехов усиливались. Шейми рылся в ворохе бумаг и записных книг на столе. Длинные руки с короткими пальцами хватали все подряд, но не все удерживали. Несколько мятых листов уже валялось на полу.

— Ота? Ты? — он даже не обернулся.

Конечно, кто ему такая Ота, чтобы на нее смотреть! Ее и вовсе не существует!

Надувшись, она подошла и вручила ему небольшую записку, забранную у масовских ворот.

Шейми порывисто схватил, развернул, случайно надорвав край.

— «Каковы прогнозы по состоянию очистных фильтров на начало лэйгана?» — прочитал он с таким выражением, будто был девицей, которой сделали непристойное предложение. — Да чтоб их разлом поглотил, этих зануд-масов! У меня котел треснул, а они про фильтры! Котел!!!

Шейми схватил со спинки стула широкую меховую жилетку, на которой еще не успели растаять капельки, несколько вдохов назад еще бывшие снежинками, метнулся к выходу и исчез в морозном паре.

«Котел, фильтры… — вздохнула Ота с тоской. — Это не жизнь».

Ходить по фабрике Ота не любила и снова вышла наружу, в мороз и метель. Ветер бился в забор с той стороны, но его не особо пускали. Тогда он перебрасывал через верхушку забора охапки колючего снега и пинал металлические ворота. Прижав капюшон покрепче к лицу, Ота заспешила вдоль длинной черной стены с редкими застекленными окнами. Два окна были приоткрыты на щелочки, из них тянулся пар и запах фасоли, тушеной с хоно-травой. Последние шаги до входа в квадратную жилую пристройку к фабрике, в самом ее конце, Ота проделала почти бегом.

Безотчетно она глянула на небо. И замерла на крыльце, покрытом наледью.

В темно-сером небе, между пятнами мутных облаков, над разошедшейся метелью, над холодным воздухом и над всем миром просматривались три золотые звезды. Три. Сразу три!

Ота прикрыла рот рукой в варежке и не могла отвести от них взгляда. Три звезды — две близко-близко, она поодаль слева, но ни с чем не спутаешь золотое величие этих граненых звезд.

— Да вы издеваетесь! — крикнула Ота в небо. — Как я могу встретить своего суженого до начала зетайна, если скоро он заканчивается, а суженый заперт!

Она схватила охапку снега с деревянных перил, со злостью запустила его в звезды. Снег ратсворился в вихре.

Топнув ногой, Ота ворвалась в дом. Сбросила с себя шубу прямо на пол, сорвала тяжелые сапоги и босиком кинулась по узкому коридору к своей комнатке.

Из гостиной на шум высунулась Дии — ее редкие русые волосы были гладко причесаны, маленькие глаза на широком лице смотрели как всегда спокойно. Крупные бусы блестели в свете верхней лампы.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Ничего! — крикнула Ота и рванула на себя дверь своей комнаты.

— От Харма есть известия?

— Нет!

И она со стуком захлопнула за собой деревянную дверь. Прижалась к ней спиной.

Издевается! И Дии тоже издевается!

Ота бросилась на узкую кровать, смяла шерстяное одеяло, прижала комок к животу. От дверей раздался щелчок — и стена, прилегающая к коридору, осветилась цепочкой красных огоньков по плинтусу: это Дии включила обогреватель.

Съежившись на кровати, Ота долго смотрела на красные лампочки. Постепенно комната прогревалась, а она все сидела неподвижно, обхватив колени руками и глядя перед собой.

Дии стукнулась в дверь, ненавязчиво, но серьезно:

— Ота, ужинать будешь?

— Нет, — ответила Ота. — Не хочу, спасибо. Я устала. Лучше посплю.

— Так нет совсем никаких вестей? — в голосе Дии прорезалось сочувствие.

— Совсем никаких. Спокойной ночи.

Больше ее не тревожили.

Полежав немного, Ота нащупала в изголовье кровати кнопку, нажала — и вдоль гладкой стены включилась еще одна цепочка лампочек на короткой гирлянде: маленьких, белых, висящих на проводе над кроватью. Они светили тускло, больше, чтобы не натыкаться на предметы в темноте, но читать возле них было можно.

Пальцами правой руки она долго шарила в рукаве левой, под плотной шерстью кофты. Наконец вытащила сложенную во много раз записку. Развернула.

На оборванной половине листа, не экономя место, он торопливо и размашисто написал: «Пока ничего не удается. Мастер Донф — невыносимый упрямец».

Ота закрыла глаза, сложила и спрятала записку обратно в рукав. Потом завернулась в одеяло с головой. Бумага, хоть и была мятая и мягкая, колола ее, врезалась в кожу.

«Вдвоем шагать, к плечу плечо», — прошептала Ота и, вдруг задохнувшись, заплакала от всего сразу: она устала, она промерзла, она ела последний раз сегодня утром, да и то мимоходом какой-то пирожок, потому что спешила на маршрут и надеялась поскорее добраться до горы Гэрэуэр, чтобы там узнать, хоть что-то узнать… И она растоптана этой запиской.

В комнате было уже совсем тепло. К Оте никто не ломился, ее покой уважали в этом доме. Ах, как мало излечения для ее раненой души в том уважении! Равнодушие — вот что это такое на самом деле.

Наплакавшись, она незаметно уснула. Ей снилась стена из огня, которая поднялась между нею и горой Гэрэуэр. И все дороги от Долины Трех Ручьев к горе были расчищены до самой земли, снег лежал грудами на обочинах. Дороги ждали Оту, звали ее, говорили: «Иди вперед!», но они знали о стене, которая не позволяет ей пройти. И звали в эту стену.

Вредными были эти дороги. Они издевались.

 

* * *

Утром метель за окнами выла голосом бабки Нинни, выводившей заговор от бессонницы. Трое племянников (Ота не знала, называется ли как-то та дальняя степень родства, которая их с нею связывала, но для простоты называла их племянниками) сидели с утра дома, планы вырваться в метель и покататься на катке напротив склада готовых банок не обсуждали, и было ясно, что проказничать они будут в этих стенах. Хорошо если Дии чем-нибудь их займет. Старшему миновало уже десять оборотов, младший скоро доберется до семи. Все мальчишки, все хулиганистые и непоседливые, хотя до непоседливости отца им далеко.

Большая комната служила сразу и столовой, и кухней, и абсолютным владычеством Дии, и частично деловым кабинетом Шейми. Он ерзал на стуле, будто его колол гвоздь, и ел не глядя. На круглом столе валялись бумаги, в которых он иногда недовольно чиркал и ругал каких-то слесарей за кривые руки. Несколько мятых листиков лежали на полу, возле его ног, обутых в меховые полусапоги.

Не раз Ота слышала, как Дии серьезно отчитывала мужа за его лихое обращение с бумагой. Шейми то вставал в позу, что у него слишком много дел для одной его головы, и потому он доверяет дела бумаге; то каялся и обещал быть аккуратнее. Оте же казалось, что через такое глубочайшее погружение в дела фабрики, даже мелкие, которые сами бы решились, и через показательно пренебрежительное отношение к одному из самых дорогих материалов Оси, Шейми что-то рассказывает про себя окружающим. Зачем-то же он демонстрировал, как себя отдает фабрике без остатка. Мол, это не ему принадлежит дело, а он — делу...

Ота лениво ковырялась в тарелке с густой кашей. Она не любила кенру ни в каком виде, пусть даже сейчас Дии приправила ее ароматным маслом. Рядом с ее левым локтем лежал большой кусок хлеба с густым яблочным джемом. Дети, пока Дии отвернулась, быстро слопали в первую очередь сладкое, а кашу игнорировали. Ота наблюдала за племянниками со смешанным чувством настороженности и неловкости. Вроде обычные дети, балуются, незаметно от родителей перекидали свои порции каши в тарелку младшего, размазали для верности по краям. Младший, разойдясь в веселье, извазюкал кашей себе половину лица.

Мальчишки. Но в каждом что-то неестественное, неправильное. У старшего пальцы были словно без костей, удивительно гибкие. Нет, понятно, что с костями, но когда он смеясь положил руку брату на плечо, то пальцы повисли как веревки. У среднего большие уши проступали из-под лохматой кудрявой шевелюры. Дии стригла его, стараясь эти уши хоть немного прикрыть прядями, но они все равно торчали и из-за попытки быть прикрытыми казались еще больше. При взгляде на третьего Оте всегда хотелось уставиться в потолок. Его лицо было каким-то поплывшим, словно бы он, балуясь и гримасничая, однажды потянул щеки пальцами вниз, потом убрал руки, а гримаса осталась. Хотя при неярком освещении сверху, он был симпатичным мальчиком. Но прямо сейчас он еще и измазан в каше. Невыносимое зрелище!

Ота поискала глазами спасение и наткнулась на корешок книжки, она торчала из-под бумаг Шейми. Тот недавно что-то писал на листке, который положил на эту книжку. Едва Шейми поднял руки от записей, Ота тихонько потянула книжку на себя. Шейми зачитался бумагой, захватанной по краям масляными руками, и сосредоточенно шевелил губами, Дии у плиты заваривала травяной чай. Дети шушукались.

«Чеара. Выдержки из речей и поучений» прочитала Ота и открыла наугад.

«Женщине предгорий лучше дать то, чего она не хочет, чем не дать того, что она хочет. Вручив ей нежелаемое, вы пробудите в ней качество человеческой женщины — склонность к скандалу. Он громкий, но проходящий, как лед в холмах; полежит, да растает. А не вручив желаемое, вы всколыхнете в ней такое качество женщины масов, как скрытность и злопамятность; эти сестры, поселившись в вашем доме, изживут из него всю радость. Куда лучше жить рядом с той, которая поругается и утихнет, чем с той, которая будет злиться и она станет подобна ледяной шапке на вершине горы Гэрэуэр, неприступной и суровой».

— Ота! — сказала Дии строго. — Сначала тебя к столу не дозовешься, потом еще еды в рот не затолкаешь. Ешь, пожалуйста. Ты совсем исхудала, скоро тени отбрасывать не будешь.

— Буду, — упрямо ответила Ота, но ложку каши проглотила.

— Наступит лэйган, ты вылезешь из своей шубы, и как мне в глаза соседям смотреть? — давила Дии и от ее серьезности становилось стыдно с каждым вдохом, но стыд аппетита не прибавляет. — Одни будут думать, что я свою сестру голодом морю, другие посчитают, что курьерская служба совсем обнищала, на кусок хлеба не зарабатывают. Разве ты кого-то осчастливишь своими впалыми щеками?

Не дождавшись ответа, она отвернулась к большому чайнику и кружкам. Зашелестела сушеная трава.

Ота посмотрела на старшего племянника, сидящего напротив. Он ответил взглядом, в котором прыгали проказливые искорки. Она быстро взяла свой кусок хлеба с джемом и подтолкнула к его руке. Мальчишка сцапал его длинными пальцами, разломал рыхлый хлеб, сунул половину среднему брату. Младший тоже потянулся, но ему молниеносным движением бросили кусок джема прямо в тарелку, и он принялся энергично скрести ложкой, вылавливая сладкое. Поймал и запихал в рот вместе с горкой каши.

Дии вернулась к столу:

— Молодец, кушай-кушай… Вкусная каша?.. Эй! — голос ее взлетел. — А это что такое? Я только что видела у Оты хлеб. Где он?.. Стащили?! — обычно спокойная мать троих сыновей грозно хлопнула широкой ладонью по столу. — Как вам не совестно, у родной тетки еду воровать!

— Да она сама отдала! — ошалел старший, быстро дожевывая.

Ота с невинным и самым увлеченным видом уткнулась в книжку. Над ее макушкой летел суровый голос:

— Ярлис, человек, который едва на ногах держится, не будет направо и налево хлеб раздавать. Хальм, а ты глаза не прячь, — повернулась она к среднему: — Я вижу, у тебя след от джема остался на губе… Как вы меня расстроили! Неужели я воспитала таких безобразников!.. Ну как бегом отсюда. Назавтракались.

Она выдала легкий подзатыльник старшему, среднего потянула за воротник. Мимоходом подобрала на полу возле Шейми лист бумаги и, бережно расправив его, положила на стол. Шейми, не глядя, поставил на него пустую иуратовую банку, которую до этого сосредоточенно крутил в руках, изучая. Потом буркнул: «Глупости, в порядке резьба. Это какая-то ошибка!»

Мальчишки, приуныв и ворча что-то про чай и жажду, поплелись к двери в коридор.

Ну, хоть что-то! Все бодрее, чем унылый семейный завтрак.

— А тебе, Ота, я еще один кусок намажу. Погуще.

На пороге старший Ярлис вдруг чихнул. Ота вздрогнула, быстро отодвинулась вместе со стулом. Книжка закрылась, Ота снова распахнула ее, наугад и уткнулась в страницу: «Масы близоруки. Мы должны сесть им на кончик носа, чтобы они увидели и признали нас. Люди дальнозорки. Мы должны отодвинуться от них и вырасти больше самих себя в делах, чтобы они смотрели на нас с интересом и уважением».

Перед ней стукнула тарелка с полукруглым ломтем теплого еще хлеба. На нем кусками лежал густой джем. У тарелки был отбитый край.

— Ешь. А книжку отдай. Зачем ты вообще ее притащила за стол?

— Это не я! — вспыхнула Ота.

— Ну не Шейми же. Он ненавидит читать что-то длиннее двух листов, к тому же он знает, что его бумаги я за столом еще терплю, а книгу возле еды не позволю.

Но так и есть! «Выдержки…» принес именно он! Шейми часто держал какую-нибудь книжку с картонной обложкой под бумагами и подкладывал ее, если надо было что-то записать: говорил, так сноровистее бежит карандаш.

Почему бы ему не подтвердить? Почему он молчит?

Оказалось, что Шейми опять куда-то сдуло. Вместе с его иуратовой банкой.

Ота посмотрела на младшего племянника, сидящего напротив нее и жующего кашу. Племянник широко улыбнулся в ответ. У него были плохие зубы. Или это разваренная кенра налипла?

Подавив желание скривиться от такой неприятной картины, Ота вздохнула и подняла глаза на потолок. Надо же, она раньше считала оскорблением своего взгляда, если у Нербла был перекошен воротник!

Вскоре Дии сжалилась над младшим, приунывшим от того, что он остался один за столом, без веселых братьев. Она погладила его по макушке и отпустила. Он выбежал из комнаты, и вскоре справа по коридору, от их общей комнаты донеслись радостные вопли и шум.

Ота помешала в кружке чай, в который Дии бросила горсть сушеных ягод. Потом заговорила:

— Дии, все хотела спросить… насчет твоих детей и… ну вообще. Почему они такие… не такие?

Они никогда раньше не разговаривали о ее детях, и сейчас Дии удивленно приподняла бровь.

— Шейми — полукровка. Его отец — полукровка. Его дед — чистокровный мас, покинувший Вирасин, — ответила она, помедлив. — За всеми масами, кто ушел из подземелий, бредут последствия облучения на поверхности. Мутации. Конечно, это сказывается на их детях. Дети не похожи на них, но… — она взяла со стола тарелку младшего с размазанной по краям кашей и унесла к столу, где у стены боком стоял большой таз для мытья посуды. — Но и на нас, людей, они тоже не очень похожи. Кое-что в их неказистой внешности исчезнет с возрастом, кое-что останется.

— За зетайн я толком не видела других детей Долины. Все дети понарода такие… непохожие?

— Когда потеплеет, и они поскидывают шубки и шапки, ты разглядишь немало тощих шей, больших лбов или ног с короткими голенями. Хотя это все необязательно. У Шейми, например, нет никаких отличительных черт.

— Есть, — сказала Ота и осеклась, но, увидел вопросительный взгляд, все-таки пояснила: — У него глаза очень узкие.

Дии пожала плечами:

— Не замечала.

— Это из-за крови масов?

Дии вытерла руки полотенцем и села за стол напротив Оты. Когда она выровняла бусы на шее так, чтобы самая большая бусина была точно посередине груди, Ота насторожилась. Разговор обещался серьезный до напряженности и, похоже, Дии собиралась не удовлетворять любопытство сестры, а говорить о чем-то своем.

— Я знаю, ты восторгаешься масами. Но что ты вообще знаешь о них?

— Они смелые, умные и надежные. Они не боятся прыгать через разлом, создают много важных и ценных вещей, охраняют свои секреты и традиции.

— Немного, — Дии напрягла лоб и покривила пухлые губы. — В смелости они не отличаются от остальных. И ты, и я, и, например, Пришлый Хоггель — все мы люди, и все мы прыгали через разлом. С их умом я тебя тоже разочарую. Масы ничего не создают, — сказала она и уставилась на Оту, ожидая ее реакции. Не дождалась. — Они пользуются тем, что есть в горах, что-то повторяют, копируют. Еще могут усовершенствовать технологии, которым научил их Дойо, пока жил среди них… — она развела руками. — Они не изобретатели.

— Харм говорил, что создает новый сплав нитаниса! — заявила Ота, вспомнив. — Он испытывал его над разломом!

— А он говорил, что у него что-то получилось?

Ота потупилась:

— Так что, они вообще ничего не создают?

— Ну, кое-что они все-таки создали, — Дии прокашлялась. — Это, конечно, слухи, но… говорят, что масы сотворили разлом. Я слышала некоторые рассказы от нашего с тобой деда. Ты их вряд ли помнишь.

— Не помню! — воскликнула Ота от удивления и подалась вперед, упершись грудью в край стола. — Как это?

— Говорят, что однажды вода в предгорьях, от первого угла до четвертого поднялась над землей, ручьи и реки осушились, вмиг стало душно и жарко, воздух словно стал улетать высоко в небо. Это продолжалось недолго, но вскоре все, что поднялось над землей, упало. Многие в предгорьях погибли, расшиблись или задохнулись. А потом обнаружили разлом. Такой, каким ты его сама знаешь…

Прищурившись, Ота сосредоточилась, повторила про себя эту историю еще раз — и не полюбила ее.

— Говорят, ссылаются, рассказы… — скривилась она. — А я вот слышу, что масы настолько сильны, что могут расколоть мир! — она вскочила. — Я всегда верила, что это самый сильный народ на свете! Разве про слабаков говорили бы что-то подобное?!

Дии строго и холодно глянула на нее, как в сугроб бросила, и Ота, утихнув, опустилась на стул.

— Не жди, что я разделю твой восторг масами. Советую прислушаться к моим словам — я все-таки дольше прожила рядом с ними и кое-то понимаю в этом народе. Опасения, что однажды масы действительно сделают что-то, что расколет мир, кажутся тебе пустыми. Но они живут в поколениях. Не просто же так они хранятся и ничто их не стирает из памяти и веры.

— Даже если и докопаются, ничего дурного не случится. Дух защитит нас.

— Дух… Придумали же… Хотя, я тебя не виню, я и сама выросла среди поселковых суеверий.

— Никакие это не суеверия! Не больше, чем твои наговоры на масов и то, что они зловредные разрушители мира.

Дии долго смотрела на нее молча, и Оте становилось с каждым вдохом все более неуютно под ее спокойным, но леденящим душу взглядом. Казалось, что она докапывается до нутра Оты не меньше, чем говорит, что могут масы докопаться до нутра Оси.

— А вот что касается надежности… — вздохнула Дии. — Скажи, сестра…

Ух, как Ота ненавидела, когда она так обращалась! Во-первых, это была неправда, Дии не была сестрой. Их родство шло через мать Оты, но крайне окольными путями. Во-вторых, за этим обращением и за наполняющими его интонациями, стояло то, что Ота принимала за унижение молодости зрелостью. Так свысока давят жизненным опытом.

— …сестра, не слишком ли в тебе сейчас много чувств и не слишком ли мало разума?

У Оты словно в кровь впрыснули саму злость! В глазах даже потемнело, а руки заболели от того, как их свело судорогой.

— Не вспыхивай, — продолжала Дии. — Я вот слушаю тебя и… и хочу спросить, не слишком ли та пылкость и страсть, которые ты поставила превыше всего, влияет на твою жизнь? Присмотрись к своей страсти хорошенько. Не погрузись в нее, не смакуй и не поддавайся грезам, которые она насылает на тебя. Просто посмотри — что она такое, эта твоя страсть? Ты видела масов издалека и восторгалась ими, толком не зная о них. Зачем знания, когда есть восхищение, верно?.. Появился Харм. Зачем знать что-то о настоящем Харме, когда есть его недоступный образ?

Ота едва не плакала. Едва не ругалась. Едва не вскакивала, опрокинув стул.

Держалась.

— Ответь мне честно, ты любишь Харма или его недоступность для тебя?

— Конечно, его! — пробормотала Ота, с трудом разлепив напряженные губы.

— А мне так не кажется, — недоверчиво нахмурившись, Дии покачала головой. — Ты не интересуешься самим Хармом, ты увлечена лишь своей любовью к нему и вашей разлукой. За весь зетайн только сейчас, за несколько поворотов до лэйгана, мы говорим о том, кто такие масы.

— Почему это я не интересуюсь Хармом?

— Ну и кто он? Кто его родители? Какой у него статус в народе? Чем он занимается? Что любит? Какой у него цвет глаз?..

Ота молча кусала губы.

— В общем, Ота, ты не знаешь ничего. Неосторожно иметь такую неосведомленность для девушки, которая собиралась свою жизнь связать с масом.

— Собиралась?! Я и сейчас собираюсь. И свяжу!

— Его и себя ты по рукам и ногам свяжешь. Его сильнее и страшнее! — вспылила Дии, потом выдохнула шумно, взяла себя в руки и продолжила сдержанней: — Ты просто не понимаешь, что твоя глупая юношеская влюбленность заставит его заплатить такую цену, которая по величине сравнится разве что со всем миром.

— О чем это ты?

— Тебе покажется, что я начну издалека, но послушай… В нашей семье каждый заплатил чем-то за ее создание. Я уже давно не видела никого из людей, кроме нескольких соседей. Для поселковых я сначала была родственница убийцы, потом стала чужачкой с другой стороны, мать выродков из полународа…

Ота вздрогнула. Это были точь-в-точь слова мерзкого старика Гукары! Откуда Дии их знает?

— …Мои дети иногда болеют какими-то своими полукровными болезнями, не помогают ни травы из поселка, ни порошки масов.

— Шейми тоже заплатил? — спросила Ота.

— Можно сказать, что мы взяли у него несколько десятков оборотов жизни. Он родился в Трех Ручьях, но мог напроситься в подземелья Гэрэуэра, там он старел бы медленнее. Не приравнялся бы к масам по долгожительству, конечно, но все же…

— Дии! — выдохнула Ота, прижав пальцы к губам. Мысли ее метались. Ее бросило в жар, но руки, казалось, покрылись коркой льда.

Дии продолжала спокойно, как говорят о вещах, о которых много думали и много поняли:

— Дед моего мужа, который ушел из Вирасина, оставив своих предков, пережил свою жену всего на десяток оборотов и умер, когда ему было почти сто. А убереги он себя от излучения Малой, прожил бы дольше. Гораздо дольше!

— Но тогда он уберег бы себя от любви, которую испытал с женой.

— А так за любовь он заплатил жизнью.

— Частью! — взвилась Ота.

— А что, — улыбнулась Дии грустно, — часть жизнь не жизнь?

Но Оту не так легко было сломить.

— Чем полна эта часть? Что в ней?.. Страх, как бы чего ни случилось. Мучительная тревога и постоянные опасения, что едва только осмелишься пойти за своим чувством, последовать за своим сердцем, как можешь потерять теплое местечко и привычный мирок. Так сурнак боится высунуться за цветком тезии, который распустился перед норой, и сидит голодный. Это невыносимо, ужасно, настоящий кошмар! Катастрофа, пустота, жалкое существование! Но не жизнь.

— Ну, сурнак, допустим, боится последовать за своим желудком.

— Какая разница, быть голодным до еды или до любви? Голод будет мучить и терзать, каким бы он ни был.

— Я поняла тебя. Все или ничего, так? — с печальной улыбкой спросила Дии тоном очень взрослого человека, который глядит на молодежь и видит не столько ошибки юности, сколько дороги, по которым он сам когда-то выбрал не ходить. — Я верю, сестра, что ты готова так выбирать. Выбирать всё, отказываясь от полумер и частей. Но Харм… Когда ты прыгнула через разлом ему в руки, ты поставила его в зависимость от твоего порыва. А за твоим порывом, как я уже сказала, стоят молодость, самообман и любовная горячка. Все это проходящее. Но вдруг Харм выбрал бы долгую жизнь, полную труда в подземельях? Он мас — и он ценит дело больше чувств, как любой мас. Однако ты заставляешь его отказываться от дела, которому он много оборотов учится у мастера Донфа, и которым он должен было заниматься до конца жизни. Ты вцепилась в него и тащишь к несчастью. Ты пытаешься не построить с ним семью, а разрушить его жизнь — вот что я хочу до тебя донести! Отпусти его, Ота!

Ота словно бы схватили за горло и встряхнули невидимые силы. Они душили ее, били, рвали на части. Она едва не падала в обморок. Перед ней сидела и с ней говорила какая-то другая, чужая Дии — совсем не та, которую Ота помнила с детства, совсем не похожая на ту угрюмую, но решительную девушку, которая сожгла их поместье, чтобы никому не досталось, которая пошла к разлому и прыгнула через него. Сейчас казалось, что та, настоящая Дии, погибла в разломе, сгорела, а в предгорья пришла, осталась и осела какая-то подделка, слабовольная и малодушная. Ее смелости хватало лишь на то, чтобы покрикивать иногда на детей и безрезультатно ругать мужа. Немного…

— Ладно, я, пожалуй, наговорила тебе много резкого, — сказала Дии, отворачиваясь; наверное, что-то проступило у Оты на лице, хотя щеки и рот будто замерзли до бесчувственности. — Но прошу, подумай над всем этим до того, как масы откроют ворота. Лучше бы тебе было не бросаться туда и не виснуть на Харме, едва только он выйдет наружу. К тому же, сама говоришь, от него нет никаких вестей… Одна ты не останешься, не бойся. Мы с Шейми найдем тебе мужа, может, не в Трех Ручьях, но такого, кого не погубит брак с тобой.

Голова кружилась, мир плыл вокруг, будто заполнялся речной мутной водой. Как только удалось вздохнуть, Ота вскочила, но ее шатнуло, и она вцепилась в край стола:

— Какая низость! Какое бесчестие так лезть в мои дела, так ворочаться в них, так их пачкать дурными советами! Я пришла к тебе, как к единственно родной. Я доверила тебе все: свои мысли, переживания, страхи и секреты. А ты все вывернула, называешь мою любовь проходящей блажью! Сделала из меня чудовище, ломающее судьбы. Ну так давай, попроси Духа, чтобы он за мной, таким чудовищем, прислал Охотников. Пусть убивают. Смерть мне, такой твари!

Прижав руки к груди и открыв рот, Дии с ужасом смотрела на Оту. Она никогда не видела ее такой, да и Ота себя такой не знала. Она едва дышала, уже хрипела, но выплевывала горечь из оскорбленного сердца, как будто угорела и кашляла сажей.

— Жестокие, злые, подлые люди! Да чтобы вашу фабрику всю гарью со склона завалило. Чтобы в конвейерах все валы треснули и в пыль обратились. Чтобы иуратовые банки начали пухнуть и лопаться!..

Сорвавшись с места, Ота бросилась к дверям. Ее повело, она споткнулась на третьем шаге, качнулась и пребольно ударилась рукой о дверной косяк. За спиной испуганно охнула Дии.

Ворвавшись в коридор, Ота побежала к выходу. Под ноги попадались и путались какие-то коврики, в два деревянных ящика Ота случайно наступила, не видя. Наконец, она очутилась в небольшой прихожей. Ноги ее не держали, и она упала на вешалку с тяжелыми шубами. Гвозди с треском вырвало из стены, доска вешалки вместе с одеждой рухнула, едва не завалила Оту — та успела броситься в сторону.

Колени подгибались, но ее тянуло, тащило прочь из этого страшного дома. Ота наклонилась и, теряя равновесие, вцепилась в дверную ручку. Навалилась.

Дверь поддавалась с трудом. В образовавшуюся щелку пробился снежный вихрь, покусал Оте щеки, кожу на руках. Она навалилась сильнее. Дверь распахнулась от мощного порыва метели, Ота едва успела выпустить ручку, чтобы ее не вынесло на крыльцо. Дверь бухнула о стену, на Оту метель резко высыпала целый мешок твердого снега.

И тут же новый порыв схватил морозными пальцами дверь и с силой хлопнул ею, закрывая — нечего тебе тут делать, девочка! это моя стихия!

Оту ударило в бок, отшвырнуло обратно в прихожую, прямо на шубы. Она упала и замерла, боясь пошевелиться. Последние самые яростные повороты зетайна не принимают ее, прогоняют. Но невозможно оставаться здесь, где ей невыносимо плохо без Харма, среди родственников, которые ее не понимают.

Какое одиночество страшнее — быть в разлуке с любимым или в окружении чужих?

Она закрыла глаза и спрятала лицо в бугре длинного меха. Под ребрами разливалась боль, в доме было тихо — наверное, даже дети испугались ее криков.

Рядом послышались шаркающие шаги. Дии. Она подошла, постояла молча. Потом наклонилась — Ота услышала, как она дышит. Крепкие руки, привыкшие носить то подрастающих детей, то большие кастрюли, то тяжелые ящики, взяли Оту за плечи, стиснули больно, но уверенно. Потянули наверх.

— Ну-ка, вставай, сестра. Пойдем, надо тебе умыться. А потом мы порядок наведем. Ты немало порушила, сумасшедшая девица со своей безумной любовью. Может, и еще порушишь, но так тому и быть…

Ота не сопротивлялась — не было сил.

 

* * *

 

Масы убирали снег. Просто. Убирали. Снег.

От открытия гэрэуэрских ворот в день, когда наступил лэйган, Ота ожидала больше торжественного и праздничного. Монотонной работы не ожидала точно.

Едва только в Трех Ручьях первое тепло задержалось, согрело крыши, и началась капель, Ота бросилась к сторожке курьеров в центре долины, ворвалась туда, сломав хлипкий замок. В ящике, где стояли карточки с именами, она устроила настоящий кавардак, но поставила свою карточку так, чтобы уже завтра ее маршрут пролег через перевал к Гэрэуэру! Без маршрута ей не дадут быстроногого зизая, а без зизая Ота доберется до Харма за шесть дней или даже больше.

Но вот она, через подмену, через спешку, через ссору с Дии (которая встала на пороге, уперев руки в бока, и снова призвала опомниться), Ота стоит в конце широкой дороги, неподалеку от огромной арки, вырезанной прямо в скале. Высокие ворота — целиком из нитаниса! — она видела засыпанные едва ли не до половины, а сейчас от них ведет дорога, как канава. Она расширяется буквально на глазах, края ее становятся все выше — уже отгребли, накидали снега и еще накидают. Ночь. Снова холодно, дневное тепло давно покинуло Ось. Кругом бродят масы: кто с лопатами в руках, коротко и громко переговариваясь, кто за рулем низкого и широкого снегоуборщика, рычащего как медведь. Летают охапки снега, светло от ярких фонарей на длинных палках, воткнутых в снег по границе расчищенного участка. Под ногами скользко, утоптанный и спрессованный снег что лед. Ее зизай несколько раз едва не падал, и Ота отвела его в рощицу ниже по склону. Пусть отдохнет в ельнике.

Вокруг все ходили в шубах, тулупах, больших шапках: все одинаково чужие, не различаемые в толстой одежде. Некоторых масов, которые, как казалось Оте, двигались похоже на Харма, она догоняла, хватала, поворачивала к себе, но только чтобы разочароваться и извиниться.

Наверное, он тоже не может ее найти — ведь среди снежных стен толкутся сотни три масов, да и она в своей шубе ничем не отличается от женщин, которые прошли мимо нее, неся светильники на дальний край. А ведь она даже звала, но шум снегоуборщиков не перекричат даже их водители. Отчаявшись, она подбежала к одному из светильников, выдернула его из снега и принялась размахивать им: пусть Харм так ее увидит и придет!

Не пришел.

Светильник вежливо отобрали и воткнули на прежнее место. Потом попросили отойти — сейчас тут пойдет снегоуборщик, как бы или корпусом не зацепило, или снегом не засыпало.

Уже четверть ночи она бродит здесь, а Харма нет.

Ота едва не выла в голос. Он есть! Он здесь! Он не может не прийти — ведь это первая возможность увидеться после жуткой изнуряющей разлуки!

Обидевшись сразу на все — на Харма, на лэйган, на масов, на черное и беззвездное небо — Ота плюхнулась в сугроб и нахохлилась, спрятав лицо в воротник по ресницы. Сейчас она немного отдохнет, а то устала метаться. Потом что-нибудь придумает. Например, можно будет утром встать напротив ворот. Пусть ее не пустят внутрь, пусть косятся и шушукаются, проходя мимо. Но среди тех, кто будет на рассвете Малой звезды уходить с поверхности, обязательно будет ее Харм. И пусть у них останется всего чуть-чуть времени, чтобы увидеться, но оно останется! Она никому не отдаст их время!

Очередной мас в меховой шапке и тулупе по колено прошел мимо, куда-то прочь от ворот. Он нес в руках широкую лопату, потом вдруг поскользнулся и задергал ногами, лопата упала. Сзади на него катилась маленькая квадратная машина с длинной телегой, полной снега.

— Посторонись! — крикнул водитель с открытого кресла.

Мас впереди изловчился, пнул лопату из-под широких колес к середине дороги, сам попятился к краю. В том, как он мелко переставлял ноги по утоптанному снегу, чувствовалось, что он очень редко сталкивается со скользкими поверхностями и не умеет держать на них равновесие.

— А еще говорят, ловкие и умелые, — фыркнула Ота. — Зизай на коньках стоит уверенней.

Мас повернулся, из-под шапки блеснули знакомые черные глаза.

— Харм! — пискнула Ота.

Она дернулась подняться, но в шубе выбираться из сугроба не мгновенное дело. Он бросился к ней и упал на нее раньше, чем она успела встать на ноги. Обнял ее сильно-сильно, хватка чувствовалась даже через толстую шубу. Он перекатился на спину, взвалив Оту на себя, и смотрел на ее с жадностью ребенка, который получил подарок: глаза совершенно счастливые, а улыбка безумная и недоверчивая. Ота никогда не видела его таким, и ей показалось, что в этом счастье и безумстве отражается она сама. Такая же.

— Я боялся, что лэйган не наступит, — сказал он хрипловатым голосом, будто недавно у него болело горло, — что ворота не откроют, что нас опять завалило, или механизм ворот заледенел. Но больше всего боялся, что ты не придешь, что забыла меня или нашла себе другого.

— Как бы я его нашла? Я — жительница поселка! — гордо воскликнула Ота. — Мы не назначаем свиданий в зетайн!

Харм обнял ее еще крепче и поцеловал так горячо, что вокруг, наверное, от жара весь снег сам расплавился и утек по склону до самой равнины.

— Ты больше не жительница поселка, — прошептал Харм, отстраняясь и сияя. — Ты живешь в предгорьях. И будешь там жить со мной.

— Мастер Донф отпустил тебя?! — обрадовалась Ота.

Харм отвел глаза, следя за кем-то за спиной у Оты.

— Давай поднимемся на склон, — произнес он, поднимаясь и ставя Оту на твердую землю. — Там есть площадка, моя любимая. До нее уже можно добраться, тропа не завалена, хоть местами и скользкий лед.

Они пошли к воротам. Проходящие мимо масы смотрели на них неприветливо, кто-то осуждающе качал головой. Ота почувствовала себя голой и некрасивой, поежилась, замедлила шаг, и Харм, будто уловив ее настроение, молча взял ее за руку.

Ах, как много силы и поддержки в одном этом простом жесте! Стократ больше, чем во всех словах утешениях Дии.

На склон Ота, казалось, взлетела. Ноги ее ступали легко, даже увязая в снегу, и стояли твердо, даже на подтаявшем за день и вновь замерзшем ночью льду. Их вели четкие следы — Харм уже поднимался и спускался здесь. Он освещал склон фонарем, держал Оту за руку очень крепко и надежно, и Ота радовалась, что ей не нужно глядеть под ноги, а можно глядеть только на Харма.

Вскоре они поднялись на небольшую ровную площадку, окруженную кольцом крупных валунов. Между двумя из них был просвет, и угадывалось, что тропа уходит выше, но Харм остановился тут, с размаху воткнул палку с фонарем у входа на площадку, а потом отвел Оту к ее дальнему краю. Она села на предложенный длинный валун, почти чистый от снега.

Внизу бродили маленькие масы, катались игрушечные снегоуборщики, бросающиеся струйками снежной пыли. Они уже расширили дорогу до отвесной скалы справа и сосредоточились на левой стороне. Вдалеке угадывалась тоненькая светящаяся паутинка разлома. За ним тянулась сплошная ночь, в которой спал поселок.

— Здесь, должно быть, удобно сидеть и наблюдать, — сказала Ота.

— Да. Мне всегда нравилось смотреть на звезды. Особенно, как над нами плывет Библиотека. Она невероятно величественная. Дух захватывает! А уж когда она разворачивается не пирамидой, а поверхностью… Надеюсь, показать тебе ее ближе к середине лэйгана.

— Ах, было бы замечательно!

— И еще я слежу за ее огнями. Последнее время там что-то стало светиться.

«Последнее время, — подумала Ота. — Интересно, сколько он имеет в виду этого времени?»

— Харм… Я не знаю твоего возраста, — призналась она, когда он сел рядом.

— А сколько ты дала бы мне на вид?

— Не больше двадцати оборотов.

— Умножь на десять.

Она схватила ком снега и проворно засунула ему за шиворот:

— Вот тебе за то, что пытаешься меня обмануть!

Харм смеялся и отбивался шутя. Неуклюже замахнувшись, Ота свалилась с валуна, утащила за собой Харма. Когда они закончили возиться в снегу, он глянул на нее серьезными черными глазами.

«Сейчас скажет, что не обманывает. Нет, только не это! Не хочу!»

Харм молчал. На том ему спасибо, что дал передохнуть, унять пыл короткой игривой битвы и заодно попривыкнуть к его реальному возрасту. А на вид не старше Нербла.

— Двести оборотов! — воскликнула Ота, отдышавшись и садясь обратно. — Невероятно! Сколько же всего можно сделать за такой срок!

— Последние тридцать я — лучший и единственный ученик мастера Донфа.

— Что лучший, я даже не сомневаюсь, — сказала она с улыбкой. — Но почему единственный?

Харм пожал плечами. В его жесте чувствовалась неловкость, а голос вдруг зазвучал виновато:

— Донф не может позволить набирать учеников, если они не лучшие. В коммуникациях поверхности сложно найти место, откуда можно без поломок и повреждений всей системы изъять блок, который потом заключат в киминовую коробку. Ученики должны быть или хорошие, или их вообще не должно быть. Плохие сломают… все. А это недопустимо. Остаются только те, кто справляется с тестами. Сейчас один я на блоках. И мастер Донф еще, конечно.

— Расскажи, как вы работаете, — с интересом спросила Ота. Она надеялась, что беседа о деле отвлечет Харма от его печали, которую не заметили бы только золотые звезды, да и то лишь потому, что они были закрыты глухой пеленой облаков.

— Сначала мы прогоняем выемку блока на расчетном тренажере, — сказал Харм, вопреки ожиданию довольно вяло. — После десятого положительного испытания спускаемся в шахты, углубляемся в тоннели и вынимаем энерго-блок. Увы, бывает так, что он уже разряжен… Часто бывает. Тогда меняем данные тренажера и гоняем его по новой, ищем, что можно изъять без ущерба для поверхности, например, для гравитации, и с пользой для нас.

Он замолчал.

— Дии говорит, что вы ничего не создаете. Я поругалась с ней, ведь это неправда! Вы делаете лекарства, инструменты, без которых поселок давно погиб бы. Вы очень много делаете для всех.

Харм передернул плечами:

— Зря ты с ней поругалась. Мы действительно ничего не создаем. В широком смысле. Не творим. То же производство лекарств наладил Дойо… Он дал нам чертежи, объяснения, указания… А сами мы…

Он оправдывался.

Ота не любила оправданий. За ними всегда прятался страх. Она молча ждала, когда же за забором из оправданий этот страх покажет свое лицо, и наконец Харм тяжело произнес:

— Когда я объявил, что женюсь, мне никто слова поперек не сказал. Не ждал, что так легко будет. Но потом меня задавили вопросом, где мы с тобой будем жить? В Вирасин не впустят тебя. Из Вирасина не выпустят меня. Сегодня-то я выбрался наружу со скандалом.

— Я тоже, — эхом вздохнула Ота и прижалась плечом к его плечу. — Ты сказал, что владелец фабрики по обработке муки не против, если мы будем жить на ней, пока она простаивает?

— Сказал. Мастер Донф пригрозил… «взгреть полународ, если будут искать себе выгоду в чужих делах», — Харм выдохнул со злостью. — Я не знаю, чем их еще убедить…

И в поселок не вернешься, даже если разлом пропустит обоих. И в Трех Ручьях тесно, а свой дом им из воздуха не построить. Где-то в горле образовалось желание кричать, ругаться и проклинать все подряд. Оно росло и тяжелело, как ледовый нарост на скале — вот-вот треснет и сорвется, грохоча и раскалываясь!

— Харм… — порывисто вздохнула Ота. — Выходит, что в Оси нет для нас места?.. Как же так: мы есть, но нам негде быть. Это ужасно несправедливо! Пусть мир нам не помогает, но почему ему нравится так мешать нам?!

Распалившись, она сорвала с головы шапку, схватила кусок ледяного наста и запустила им в валун напротив. Наст с хрустом разлетелся и осыпался крошкой.

— Вредная, противная, жестокая Ось! — крикнула Ота и ударила пяткой землю перед собой, потом еще раз, сильно и отчаянно. — Сначала ты не даешь масам жить при свете, а потом мне не позволяешь быть с одним из них?

— Перестань пинать мой дом, — проговорил Харм тихо. — К тому же при свете я жить могу.

— Но не будешь! Я знаю, чего тебе это будет стоить, и не позволю. Мучная фабрика была идеальной!.. Но почему все так устроено, что идеал можно только обговорить, но нельзя в нем оказаться?!

— Есть один мир, не вредный, не противный и не жестокий. Да, пожалуй, идеальный… — сказал он голосом человека, удивленного внезапной находкой. — Мне рассказывал дэдэра, когда я был маленьким… Там два неба.

Ота застыла, открыв рот.

— Когда однажды, давным-давно, над мирами вдруг поднялась Малая Звезда, мой народ остался таким, каким был в древности, лишь потому, что масы, которых ты знаешь, — потомки тех, кто работал в подземельях в грузовых тоннелях. А кто остался на поверхности, тому пришлось несладко… Впрочем, это неважно. Ведь я не про нас, не про Ось, а про других… Малая взошла для множества миров и поразила своим светом всех, до кого смогла дотянуться. Но только в том мире жители оказались на какое-то время под защитой своего второго неба. Оно потом разрушилось, но из-за этой отсрочки им удалось создать в себе защиту перед новым светом. Вскоре он стал им неопасен.

— Откуда знает про этот мир твой… э-э… дед?

— Дойо был оттуда. У нас сохранилось записи его рассказов.

— И там много таких, как Дойо, великих и сильных?

— Да. Все.

Ота вскочила на ноги. Ей вдруг стало жарко, она дернула шарф, открывая шею:

— Ох, Харм! Мы должны отправиться туда! Если есть место, где умеют выживать в любом месте при любом свете, то нам надо туда. Ты научишься у них…

— Неужели ты не поняла? — спросил Харм с иронией. — Я же говорю про Охотников на чудовищ. Ты предлагаешь мне учиться у них, но это в принципе невозможно. Они совсем другие. Они могут ходить между мирами. Это значит, что они существуют там, где нет материи, понимаешь?

— И мы сможем! — не сдавалась она. — Борен и Карс смогли. И у нас получится.

Харм вздохнул терпеливо:

— Ота, я рассказал тебе про тот мир не потому, что считаю, будто мы туда пойдем. А потому, что этот мир иногда приходит к нам. Охотники приходят сюда, но раньше мы не приближались к ним, а сейчас мы с тобой дождемся кого-нибудь из них и узнаем, возможны ли в принципе какие-то изменения и возможно ли их добиться, не покидая Оси.

— «Дождемся»! — Ота всплеснула руками. — Я на целый зетайн постарела, пока ждала лишь того, что ты договоришься с мастером Донфом. С тем, кто перед твоим носом каждый поворот! И то ничего не дождалась. А сейчас ты предлагаешь ждать тех, кто неизвестно когда вообще последний раз к нам приходил. Может, они были еще до моего рождения? И еще сто оборотов не придут? А если даже придут прямо завтра, то как окажутся на нашей стороне? На Сухие Равнины хоть выйти можно, но что нам Охотник, который будет там. Мы-то здесь!

Она присела перед ним на корточки, шуба поднялась, воротник скользнул по ушам. Ота тряхнула волосами, сбрасывая напряжение и одновременно набираясь смелости, чтобы сказать:

— Я не выдержу в Долине долго. Их робкие души убивают во мне желание что-то делать, к чему-то стремиться. Все убивают. Даже на тебя надежду они пытались убить!

Харм провел ладонью по ее щеке. Какие у него холодные пальцы! Или это у нее сейчас разгоряченные щеки?

— Вот почему ты так решительна и тороплива! Ты недовольна своей жизнью у Дии, а острое желание действовать обычно начинается с недовольства.

— Меня прямо зло берет, когда ты меня не понимаешь! — фыркнула Ота. — Недовольство размером с гору, с десять гор — вот что я испытываю. Какая мука жить вдали от тебя! Как голодно сидеть за столом, где тебя нет! Как беззвучен, как мертв мир без твоего голоса!

Не дав ей продолжить, он наклонился и с силой прижался твердыми губами к ее губам. Ух, как закружилась у Оты голова! Чтобы не упасть, она ухватилась за отвороты его тулупа:

— Хочу сказать тебе кое-что, — прошептала она, едва поцелуй прервался. — Это знают все горы, все долины, каждый покрытый льдом ручей и каждый перевал. Но ты еще не знаешь. Я люблю тебя, Харм.

— Это одна из тех очевидных вещей, — сказал Харм с улыбкой, — которые совершенно незачем говорить.

— Как это незачем! Очень даже зачем. Затем, что это правда. А правда должна звучать и что-то делать с этим миром. С этим невыносимым, кошмарным…

Он снова поцеловал ее. Если он и впредь собирается часто ее перебивать и затыкать ей рот, пусть всегда делает это только так!..

Поднявшись и сев к Харму вплотную, Ота сказала:

— Не хочу биться в закрытые двери. Здесь нам нет места, и не надо. Пойдем искать твой мир с двойным небом. А не найдем — выберем другой и поселимся там.

— Хм… В теории, должны быть миры, где светит только Большая Звезда, — задумчиво проговорил Харм. — Но все равно я не могу покинуть Ось, пока не найдется новый ученик.

Что ни скажи, он все ищет способы потянуть время!

— Знаешь, если бы я была взрослее, рассудительней и чаще озиралась, то предложила бы тебе следующее, — рассердилась Ота. — Мы могли бы жить там, где светит только Большая, а иногда приходили бы сюда. Возвращались, например, после каждого зетайна, чтобы вы вместе с мастером Донфом вынули свои блоки, а потом он снова бы тебя отпустил.

— Неплохой вариант. И почему ты его не предлагаешь?

— Потому что он мелкий. Крошечный. Ничтожный! Когда мы найдем мир, где два неба…

— Было, — поправил Харм знакомым и невыносимо серьезным тоном. — Там было два неба. Но уже нет.

Ота отмахнулась:

— Неважно! Когда ты научишься у Охотников, как не поддаваться Малой звезде, мы вернемся сюда. И ты научишь новому умению всех масов Вирасина!.. Считаешь, что сам не справишься?.. — спросила Ота, уловив в нем сомнение. — Хорошо. Заставь Охотников прийти к нам не в качестве охотников, а в качестве наставников! Убеди их, чтобы они помогли масам. Вдруг они раньше про вас и не знали толком, тем более не подозревали, что у вас такие проблемы со светилом!

— Но Дойо… — начал Харм.

— Дойо к ним не дошел! Единственный Охотник на чудовищ, который видел вас собственными глазами, погиб в огне разлома, — она вцепилась в его рукав, словно хотела часть своей силы, часть вспышки передать без слов. — Это же так просто: если тебя не видят там, где ты стоишь, выйди на место, где тебя увидят. Вот ты и покажешься Охотникам сам и сам все им объяснишь.

Харм опустил взгляд и покачал головой.

«Наверное, ему кажется, что я говорю глупости. Еще бы! Он в десять раз взрослее. Он смотрит на меня как на ребенка!»

Она склонилась и прижалась щекой к его сцепленным рукам:

— Когда-нибудь ты убедишь меня, что история Борен и Карса — выдумка. Но то, что любовь сильна и способна стать щитом перед неприятностями — в это я буду верить, пока дышу.

— Ха-а-арм! — гулкий недовольный голос разнесся по склону, улетел в небо.

Они оба вздрогнули: Ота посмотрела вверх на склон, не начался ли обвал от такого крика, Харм уставился вниз на площадку перед воротами.

— Вот ты где! А говорил, что пойдешь Вригу помогать. Соврал мне, значит, негодник!

Внизу, у самого начала тропы, гневно надрывался низенький мас. В распахнутой шубе, с большой шапкой в отставленной в сторону руке, он выглядел солидным и очень широким и был похож на все сундуки старух из поселка.

— Это мастер Донф, — тихо произнес Харм. — Нашел.

Отзываться Харм не стал. Вставать и уходить тоже. Оту это устраивало, а вот мастера Донфа не очень. Не дождавшись, пока непослушный ученик спустится по команде, он пригрозил, что сейчас поднимется сам.

— Есть предел моему терпению! — прокричал он и полез по тропе, неуклюже и удивительно медленно, после каждого шага останавливался на десять вдохов передышки.

Фонаря у него не было.

— Ну, к утру, может, долезет, — сказал Харм, и Ота заметила на его губах мягкую улыбку. Теплое отношение к учителю не отменялось неприятностями, которыми тот наполнил жизнь ученика.

Ота почувствовала, как время побежало быстрее:

— Чтобы быть с тобой, я прыгнула через разлом. Чтобы быть с тобой я выйду в междумирье. Мне нечего терять, кроме тебя. И мне нечего бояться, кроме как потерять тебя. Лучше уж погибнуть.

Харм выглядел подавленным. Он с грустью смотрел то на Оту, то на мастера Донфа, который преодолел уже целых пять шагов. Из, пожалуй, сотни-полутора.

Ота, желая приободрить его, добавила:

— У нас все получится.

— Что именно? Ты знаешь конкретный рабочий план, детали, прогнозы?

— Не знаю.

Харм покачал головой:

— Это не очень-то разумно — бросаться в дело, ничего не зная и ничего не продумав.

— Да сама разумная жизнь в Оси существует только потому, что неразумна любовь! — вспыхнула Ота. — Народ предгорий появился на свет вопреки планам и всем разумностям, вопреки традициям и привычкам. Целый новый народ! Навстречу любви люди прыгали через огненный разлом, а масы бросали свои подземелья. Влюбленные всегда выходят перед преградами, как перед врагом. И побеждают, — она сжала кулаки, наружу рвались слова, которые жгли ее: — Если видишь угрозу, сломай ее. Если чего-то боишься, напади на это. Но нельзя трусить, дрожать и просто стоять на месте, горько старея.

Слушая ее, Харм дышал глубоко и часто. Ота взяла его руки в свои и почувствовала, как напряжены его пальцы. Он улыбнулся:

— Ота, милая, пылкая моя Ота! Ты неправильно приписываешь мне страх перед неведомыми угрозами. Но с какой восхитительной отвагой и упрямством ты идешь с ним биться!

Ота опешила, а Харм продолжал добрым уверенным голосом:

— Через разлом я прыгаю каждые торги, а свет светильников Вирасина померк для меня, когда я встретил тебя. Я боюсь вовсе не того, о чем ты думаешь. Я боюсь стать ненадежным, подвести мастера Донфа, а значит, и всех жителей и подземелий, и предгорий, и поселка. Вера каждого в то, что кимин-блоки будут и дальше, тянется ко мне и опутывает мое будущее. Если бы я не был единственным учеником!.. Тебя боюсь подвести — еще больше боюсь! Не хочу ошибиться так, чтобы эта ошибка ударила по тебе. Ты — моя сама дорогая ответственность. Моя радость и моя совесть. От междумирья я не жду ничего приятного и легкого и не разделяю твоей веры в неясные предания и в щиты из чувств. Если бы выход с Оси грозил смертью только мне, а у тебя бы был шанс вернуться живой и целой, то я бросился бы прямо сейчас к…

Он переменился в лице, словно споткнулся о мысль, как о камень. Замолчал, уставившись в пустоту.

Ота даже дыхание затаила. Она и ждала и боялась спугнуть какое-то его осознание. Ах, какое оно было загадочное!

Внизу мастер Донф поскользнулся и съехал по тропе вниз вместе со снегом.

Харм поднялся на ноги. Потянул ее за собой и обнял:

— Раньше я ждал, что за меня решит мастер Донф. Ошибался!.. Искать решение нужно тому, у кого проблема, а у моего учителя нет проблем, пока я жду от него решения и ничего не меняется. Но теперь решать буду я. И я подумаю, Ота. Обязательно. Над всем: и как мы выйдем, и куда пойдем. Но у меня к тебе просьба, — он рывком залез за пазуху, вытащил оттуда небольшой теплый блокнот в потертом кожаном переплете, настойчиво сунул Оте в руки. — Я никогда не обращал внимания, а вот… Пожалуйста, нарисуй мне, как устроены качели Энов. В деталях. Когда закончишь, положи рисунок в почтовый ящик. Я выскользну завтра и заберу твои чертежи.

Она кивала, кивала…

 

* * *

 

Чтобы уйти в сторону Гэрэуэра в этот раз, ей не пришлось подменять карточки курьерской смены. Плевать ей было на них. И с Дии она не спорила и не пробивала себе дорогу — выехала ночью, тайком выбравшись из тихих комнат, даже не скрипнув тяжелыми воротами фабрики.

А зизая она просто украла.

Настроение было хуже некуда. Ота ждала, что ее захватит предчувствие скорого их с Хармом освобождения, что она будет радоваться близкой встрече. Но чем больше она удалялась от Долины, тем сильнее становилось уныние. Словно бы она не приближалась к чему желанному, а покидала важное для нее место.

Ночное небо было темно-серым, с яркими искорками белых звезд. Для середины лэйгана погода стояла неожиданно теплая. На перевале Плумовы Брови ветер вдруг поднялся, ударил ей в лицо.

— Ну уж нет! — крикнула Ота. — Не надейся, что я поверну! Я здесь даже не остановлюсь!

Ветер поймал ее звонкий голос, унес куда-то в горы. И уныние ее забрал заодно...

Предгорья Гэрэуэра встретили ее рассветной суетой: таял холодный и сырой туман, трава буквально на глазах становилась из зеленой желто-бело-розовой от распускающихся цветов, над ними сновали насекомые, на которых охотились быстрые стрижи, мелькающие туда-сюда, как торопливый карандаш всегда спешащего Шейми.

Когда Ота добралась до мучной фабрики, был уже почти жаркий полдень. В отличие от низкой и вытянутой фабрики Шейми, эта была огромным серым кубом, без окон и с высокой острой крышей. На маленькой, но крепкой двери висел замок. Ота подергала его просто так.

А ведь они могли бы здесь жить с Хармом. Вот прямо сегодня бы и жили! Почему же все так сложилось, что она стоит у дверей, куда ей нельзя войти?

Побродив еще вокруг и погоревав так, что аж сама устала, Ота вернулась в деревянную пристройку, где отдыхал зизай. Четверть поворота в дороге, почти двести дженанов пути за один раз — он устал, но не сильно, выносливость позволяла сегодня проехать столько же. Однако Ота решила не рисковать, хотя время кусало ее за пятки. Завтра ей надо быть у Обрыва — Харм так назначил.

Поспать у Оты не получилось, хотя бессонная ночь давала о себе знать усталостью и ломотой в голове. В маленькое окно пристройки бился яркий свет, громко щебетали птицы, построившие себе гнезда под крышей, под стеной фабрики кто-то скребся, похоже, крысы. К тому же все время в фантазиях крутились картинки одна страшней другой. То, что их разорвет в переходе на кусочки мяса и обломки костей, была одна из самых невинных.

За вторую половину поворота они проехали еще двести дженанов и к вечеру снова остановились на привал. Земли за предгорьями Гэрэуэра были Оте совсем незнакомыми. Здесь густые рощи мешались с пустошами, где порой даже трава не росла. На пустошах хозяйничал ветер, из рощ доносились звуки звериной охоты. Ота пугалась и за себя, и за зизая. Вдруг их съедят неведомые хищники?

Она выбрала место для ночевки возле отвесной скалы, прикинув, что в случае опасности сможет взобраться на безопасный выступ. Потом, с опаской вслушиваясь во все ночные звуки, накормила зизая смесью сухой дробленой кенры и овощного рагу, прихваченного с фабрики Шейми. Сама без аппетита съела кусок хлеба, который она стащила с кухни и то лишь потому, что наткнулась на него в темноте, едва не уронила со стола, не сообразила, куда его положить, и взяла с собой.

Впереди лежал долгий путь через холмы. В ночи, на фоне серого неба, они казались большими спящими зверями с круглыми плешивыми спинами: короткая щетина лесов и рощ соседствовала рядом с лысинами пустых каменистых склонов. Вдали горела ниточка разлома. Ота смотрела на него, как на старого приятеля: ей было одиноко и страшно в этих грозных местах, а разлом стал казаться родным.

Новый рассвет словно толкнул ее в бок — эй, вставай! счастье проспишь! Край плато, на котором она устроилась на ночевку, при свете двух звезд выглядел совсем не так угрожающе, как ей показалось в вечерней темноте. Сухая серо-коричневая земля была усыпана кляксами низенькой зеленой травы. Мелкий кустарник качался на ветру, шелестели длинные лохматые соцветия тезии, будто перешептывались друг с другом. С отвесной скалы над головой свисали длинные сухие корни и тонкие лианы растений, которых Ота никогда не видела ни в поселке, ни в предгорьях.

Ота умылась, напоила зизая. Хотела было заставить себя доесть хлеб, но подумала, вдруг у Харма ничего нет из еды — и положила обратно в мешок. Ей надо учиться заботиться о нем.

Зизай позволил закрепить на себе сложенное одеяло без особой охоты. Не было видно, что он утомлен. Забег на полтысячи дженанов с двумя долгими остановками и хорошей кормежкой не вымотал его. Скорее, он перенял ее печаль и грусть. Бывало, если зизай не видел в седоке желания ехать, то и сам не стремился бежать.

Когда он очередной раз отшагнул в сторону, едва Ота попробовала на него сесть, она строго сказала:

— Да, меня охватывает паника, когда я начинаю воображать, к чему именно направляюсь. Харм не может думать без деталей, а я с ума схожу, стоит только задуматься об этих деталях. Но мы поставили себе цель и не свернем с нее. И ты не свернешь!

Зизай повел головой, словно бы неохотно протянул «Ну ла-адно».

Она села на него боком, и он потрусил вперед, забирая вправо от отвесной скалы, туда, где Ота наметила прямую дорогу через низинную пустошь между двумя пологими холмами. Постепенно валуны на пути уменьшались, сидели все глубже в твердой земле. Зеленый мох на них сменился серым лишайником. Чем ближе они подъезжали к Обрыву-без-моста, тем суше и безжизненней становилась земля под ногами зизая. Иногда встречались одиночные большие деревья с толстыми причудливо изогнутыми ветвями и большими корявыми корнями, выступающими из-под земли.

Малая уже начинала скатываться с неба, опускаясь позади, когда впереди показалась черная полоска леса, а над ней — голубая дымка края мира.

 

* * *

 

Тихое редколесье прямолинейно давало понять, что здесь — конец мира. Неподвижные старые деревья, темные, с уродливыми наростами на коре, возвышались над Отой, заставляя чувствовать себя маленькой и неуместной. Заросли мха на валунах и ни единой примятой травинки говорили, что здесь не ходит ни зверь, ни человек.

Обострившимся от испуга зрением Ота заметила след в земле — сломаны сухие иголки, сдвинута земля носком широкого ботинка. Обрадовалась и поспешила по следу. Он привел ее к самому углу, где обрыв заворачивал в разлом. Дна не было видно ни с какой стороны — в разломе как всегда вспыхивал огонь, внизу обрыва клубился серый сырой туман.

На полянке у сосен на углу были разложены свертки, инструменты, валялся большой рюкзак. Ота осмотрелась и увидела Харма, сидящего в ветках на высокой сосне. Ноги его болтались над обрывом. Если он сорвется, то на землю не упадет. Рухнет в пропасть и не подберешь!

— Ха-арм! — закричала она, испугавшись.

Он спокойно развернулся, помахал ей рукой.

— Би-хаа! — прокричала Ота, взяв себя в руки.

— Ота! Рад тебя видеть! Ты быстро добралась. Не ждал тебя раньше вечера.

— Ты почему торчишь при свете Малой? Тебе же нельзя!

— Нельзя, верно, — отозвался Харм. — Но разовое облучение не причинит мне большого вреда, к тому же сегодня облачно. Да и наконец я вижу тебя не украдкой в полутьме.

— И я как тебе при свете? — Ота покрутилась, взмахнув длинной юбкой.

— Восхитительно. Очень хочется прикоснуться к твоей красоте. Например, расчесать.

Ота охнула, вспомнив, что лишь вчера переплетала пучок на затылке. Она бросилась к сумке, лежащей на спине зизая, выхватила оттуда расческу и быстро навела порядок на голове.

— А так? — спросила она снова и отработанным движением откинула челку.

Харм долго и серьезно смотрел на нее, заставляя нервничать. Потом полез за пазуху, вытащил оттуда маленький тряпичный сверток и метко сбросил его прямо Оте в руки.

— Я нашел его на выходе из последнего тоннеля.

Ота развернула сверток. На ладонь лег небольшой цветок, вытянутый, с тесно сомкнутыми длинными лепестками светло-розового цвета, похожий на узкий кубок для биатао, который берегли для праздничного стола. В сердцевине теснились несколько десятков крошечных бордовых соцветий, будто кто-то бросил в кубок горсть зерен кенры. Она никогда такого не видела и даже не слышала рассказов. Удивительный цветок!

— Если он тебе нравится, прими в подарок, — продолжал Харм, с напускной деловитостью крутя веревку. — А если нет…

— Нравится, — голос Оты сорвался и она, кашлянув, закричала громко, чтобы наверняка услышал: — Очень нравится, Харм! Очень!

Она с трепетом и очень боясь поломать стебелек, заправила цветок за одну из прядей у пучка. Ах, жаль, нет зеркала! Как бы хотелось узнать, идет ли ей этот подарок!

— Ты давно пришел?

— Не очень.

Ота вспомнила про оставленный для Харма хлеб:

— Ты ел?

— Да. И ты перекуси. В рюкзаке сверток с сыром и консервы.

Банкой овощей Ота накормила зизая, который еще вдох назад бродил между деревьями, кусая мох, а на звук открывшейся банки прискакал, бухая тяжелыми ногами. Сама съела кусок сыра, непривычно пряного, но вкусного.

— А что это за палки валяются? — спросила она, увидев большую груду трубок из нитаниса.

— Это наши качели. Которых не будет.

Сердце едва не оборвалось. Да что ж такое — и хлеб не нужен, и чертеж бесполезен!

— Как не будет?! Я что, зря тебе схему рисовала?

— Не больше зря, чем я собирал и тащил сюда эти трубы… Я не знал, что край порос лесом, на картах деревьев не было.

То, что он крепил к большой сосне, было стволом молодой сосенки. Харм спилил ее, срубил ветки, втащил к кронам двух других сосен и устроил высокую узкую арку.

— Харм, какой ты молодец! Так гораздо выше. И дальше!

— Да, это верно… — голос его был озабоченным. — Вот только по картам Обрыв описывается длиной в четыре роста, а здесь, похоже, все шесть. Или даже больше.

Ота подошла к самому краю обрыва, пнула круглый камешек вниз. Он скрылся в низком тумане, звук его падения так не раздался. Из сырой выемки, где лежал камень, выбежала коричневая блестящая многоножка. Ота отпрянула назад, едва не упав.

— Харм, — спросила она, прижав руки к груди и с ужасом следя за многоножкой, снующей у мшистого валуна. — А что если мы встретим в междумирье чудовище? На Оси нас защитил бы Дух-Шестигранник, но вне Оси разве он нам поможет?

Насекомое исчезло в щели под валуном, Ота расслабилась и подняла голову. Харм отвлекся от крепления, долго смотрел на Оту, и под его взглядом она поняла, что он опять считает глупостью то, что она сказала. Было неловко, и одновременно это злило.

— Когда ты последний раз видела чудовище? — спросил он.

— На Крысином Пиру. Мертвое, правда. Разделанное, — сказала Ота скривившись. — Но я тогда провинилась, и мне не положили мяса.

— Потому и выжила. Из-за своей неугомонности, а вовсе не потому, что тебя кто-то защитил.

— Но тетка Нодра ела и выжила! Долго болела, но…

— А Охотников ты видела?

— Разве Дух стал бы присылать Охотников, если крысу уже поймали и съели? — прищурилась Ота с ехидцой. Ей казалось это замечание веским.

— Будь вы интересны Духу или существуй сам Дух, он прислал бы Охотников уже затем, чтобы спасти вас от крысиного мяса, которым вы все едва не перетравились.

— А кого по-вашему, масовскому, мы должны благодарить, когда нас минует беда? Кому кланяться, чтобы урожаи оставались стабильными и богатыми? У кого просить защиты, в кого верить? На кого полагаться?

— На себя. Свой разум. Свой труд. Не надо лишнего.

Ота прищурилась:

— Ты нашел во мне веру в Духа-Шестигранника, в историю Борен и Карса… И теперь тычешь в них, пытаясь что? Разбить мою веру? Лишить меня ее? Но зачем? Станет ли лучше, если я решу, что нет сильной любви во вселенной? Или ты считаешь, что вера в любовь снижает мою разумность?

Харм застыл с поднятыми руками.

— Пожалуй, да! — сказал он вдруг. — Говоря о любви, которой должен подчиняться космос, и веря в разные непроверенные легенды, ты явно не думаешь головой.

Ота схватила шишку и запустила ею в Харма. Промахнулась, попала в основание толстой ветки ниже его.

— До чего же ты вредный и занудный!

— Я тебя тоже люблю, — сказал он так спокойно, словно бы попросил подать ему инструмент.

«Невыносимый представитель ужасного народа! — мысленно прошипела Ота, а когда подняла взгляд, то увидела, что Харм улыбается, плечи его трясутся от смеха. — Он издевается надо мной! Да чтобы у него… Чтоб ему… Ох, ничего не придумывается!»

От досады она пнула сосну.

— Отличная идея с шишкой, — произнес Харм неожиданно. — Если ты достаточно разозлилась на меня, милая, брось еще одну во-он туда.

Он указал рукой на место, где краевая дымка собиралась в едва различимую туманную полосу, похожую на тонкую и длинную растрепанную косу.

Взяв увесистую шишку и представив, что там, вдалеке, стоит Харм, который сказал ей очередную неприятную занудную дерзость, Ота швырнула шишку. Уже на ее излете дымка задрожала, блекло-голубой свет резко сменился на сине-красные круги, они растеклись, как масло по воде, шишка улетела в центр водоворота и пропала. Круги уменьшились, сомкнулись и растаяли.

— Ага, работает, — сказал Харм, пока Ота стояла, ошеломленная.

Он неспешно спустился с сосны.

— Я скажу тебе, во что верю я, — проговорил он. — В продуманный план. У меня к сумке привязаны маски, а в самой сумке — две пары тонких сапог. Надежных. В них Мертвое болото не разъест наши ноги.

— Мертвое болото?! Это же на другом конце Оси!

— Именно. Если что-то пойдет не так, мы быстро вернемся обратно. Да, один наш план рухнет, но за счет другого мы спасемся. Дойо говорил, что войти в междумирье можно с любого угла, а выход из него случайный. Когда мы повернем назад, нас может выбросить не сюда же, в Обрыв, а в Мертвое болото, например. Тогда понадобится эта маска и сапоги, чтобы его пересечь и добраться до населенных долин. Ну, а если окажемся в Сухих Равнинах, то просто придем в поселок.

— А если нас выбросит в угол, где погиб напарник самого Дойо? — охнула Ота.

Харм молча развел руками.

«Ой, там же два таких угла!» — вспомнила Ота, но вслух про это говорить не стала. А потом посмотрела на связку нитанисовых трубок, которые Харм готовил для качелей. Они не пригодились, но стоит ли говорить Харму, что в ее глазах надежда на планы, которые нередко идут наперекосяк, выглядит не более убедительной, чем для него — ее вера в Духа… И промолчала.

Тем временем Харм подошел к другой сосне, поодаль от края. Он взобрался на большой валун, потом подпрыгнул и, уцепившись за нижнюю ветку, полез наверх. Пока он поднимался, Ота успела заскучать. Ну когда же кончится вся эта возня с веревками и деревьями! Невозможно же ждать!

— Привяжи этот конец к той веревке, с перекладины! — крикнул он, когда добрался до веток, примерно на той же высоте, что и перекладина на соснах.

Ота взяла спущенную Хармом бечевку, пошла к веревке на перекладине, привязала к толстой круглой палке на конце.

— Что ты делаешь? — спросила она, глядя, как Харм подтягивает одну веревку на другой к себе.

— Испытание. Мы же не можем просто взять и сигануть.

Он отпустил веревку с палкой, та скользнула по дуге, вылетела над Обрывом, махнула свободным концом в воздухе. Угол не ответил цветными кругами — до столба дымки оставалось еще расстояние.

— Не хватает одного роста… Даже больше. Надо было вешать перекладину выше, — вздохнул Харм. — Теперь или поднимать ее, или подкапывать землю.

— Подкопаем, — сказала Ота. — Один ты поднимать ее будешь еще долго. А копать я тебе помогу.

Не дожидаясь его согласия, она огляделась в поисках лопаты. И застыла.

Вдали, среди редких деревьев, темнела группа мелких пятнышек, как кусты. И они двигались. Приближались.

— Ха-арм, — протянула Ота. — Кому-то еще сегодня понадобился Обрыв-без-моста…

Он быстро спустился и встал рядом с ней. Сначала всматривался напряженно в маленькие фигурки, потом взял за руку, то ли ища опоры, то ли успокаивая.

— Это мастер Донф! — выдохнул он. — Я оставил ему записку, что ухожу. Написал когда и как.

— Зачем?

— Молчаливый уход похож на бегство, а разве мы преступники, чтобы убегать? Я написал ему все честно, про то, что хочу вернуться с Охотниками или со знаниями.

Ота с грустью покачала головой:

— Мастер Донф не кажется мне тем, кто способен хотя бы попытаться нас понять. Не для того пятеро масов рискнули выйти под свет Малой, чтобы просто мирно поговорить. Они не дадут нам уйти.

— Харм! Негодник! — гневный крик вспыхнул на равнине, покатился к лесу, проскочил между соснами и, ударив в них волной, скатился с Обрыва. — Дай мне только до тебя…

— На дерево! — скомандовал Харм, срываясь с места.

Он подсадил Оту на нижнюю ветку. Ей даже показалось, что подкинул, как легкую тряпочку. Откуда у него только силы взялись так ею бросаться? А у нее откуда, чтобы карабкаться по веткам, как белка, убегающая от пожара?

— Что ты задумал? — спросила она, вцепившись в ствол и переводя дыхание. Они были уже на последних ветках, способных выдержать их вес. Харм сжимал в кулаке веревку с перекладины. Когда успел подхватить? Прижавшись спиной к стволу, он встал в основании ветки, подпихнул короткую палку под подошвы ботинок. Крепко сжал в руке веревку и потянулся к Оте.

— Так прыгнем. Нас качнет, потом мы отпустим веревку и инерция…

— Ты самоубийца! Куда ты собрался? — надрывался громогласный мастер Донф.

Он и еще четверо масов, укутанных в шарфы по самые брови, ворвались в лесок, пробухали тяжелыми сапогами по гулко отзывающейся земле и окружили их сосну. Мастер Донф замер, задрав голову и придерживая широкую коричневую шляпу. Он тяжело дышал — Ота слышала громкое сопение и кашель даже на таком расстоянии. Потом осмотрел соседние деревья. И, похоже, понял всю их конструкцию.

— Только не шевелись, Харм, — крик его потерял всю ярость. — Ничего не делай, слышишь? Прошу тебя. Хочешь жениться на ней — женись. Забудь, что я тебе говорил про людей. Женись хоть на коряге, отговаривать не стану.

У Оты вытянулось лицо. Людей приравнивать к корягам! Хороши масы!

— Пусть она живет в предгорьях, ты будешь ее навещать. Три раза в оборот. Четыре раза! Пять! Больше мне не снять тебя с выемки!.. Ну не могу я тебя совсем отпустить, пойми ты! — голос мастера стал умоляющим.

Ота замерла. Что Харм скажет? Обещает подумать? Но пять коротких свиданий в оборот — как это ничтожно!

Харм молча и угрюмо смотрел вниз.

— Ты ответишь им? — не выдержала Ота.

— Нет. Они торгуются, а я — нет… Иди сюда.

С восторженно и одновременно напугано колотящимся сердцем Ота сползла со своей ветки и прижалась к Харму. Носком одного ботинка она упиралась в основании ветки, но какая слабая опора!

Вдруг ее захлестнула важность и острота момента.

— Прощай, Ось, если мы уходим навсегда! — воскликнула Ота. — И до свиданья, если нам еще судьба увидеться! — она повернулась к Харму, впилась поцелуем ему в губы, потом выпалила: — «Вдвоем идти через ветра…»

Он напряженно стиснул ее одной рукой и оттолкнулся от ствола.

«Мы забыли сумку!» — хотела крикнуть Ота, но их уже бросило вниз, потом с силой дернуло на веревке. Воздух стал плотным, густым, сопротивляющимся. Близко-близко промелькнула шляпа мастера Донфа, и Ота испугалась — сейчас он схватит их, и прощай вся затея!

Ота сжимала веревку над кулаком Харма. Еще можно остановиться, отступить — эта веревка не просто привязана к стволу дерева, она тянется дальше, убегает к предгорьям, к Гэрэуэру, к поселку, крепится ко всему, чем Ота жила. Еще держится эта связь. Еще можно вернуться, вернее, просто не бросать!

Харм крикнул «Да!». Ота, подчинившись, разжала руку и обняла Харма, как никого и никогда не обнимала. Еще раз ударил в лицо ветер, и все пропало — вспыхнуло сине-красными кольцами и исчезло. Словно они угодили в утробу жуткого хищника, откусившего сразу половину мира.

Ничего не осталось, кроме мрака, треска и боли. Вокруг бушевали тени, сплетались клубами, давились и толкались. Треск и хруст бил по ушам, но Ота сообразила, что у нее здесь нет ушей — звуки хлестали по ней целиком. Жгучая боль охватывала все существо, обрушиваясь безжалостными волнами. От первого же ее удара Ота пыталась кричать, сильнее вцепиться в Харма, но нечем кричать, и рядом ничего нет, кроме напряженно выгнутой лохматой тени, будто ребенок старой кистью что-то размашисто рисовал последней каплей краски.

Страх и боль вытеснили все остальные чувства. Визгливая волна ударила в них еще раз, сбросила куда-то, закружила-завертела. Из ревущего хаоса вырвались тысячи невидимых пастей и вцепились миллионом зубов, принялись терзать свою добычу. Жизнь утекала из Оты, растворялась в голодной темноте.

Вдруг с резким звоном, будто лопнул колокольчик, еще одна вспышка взметнулась снизу, оттолкнула голодные пасти, заставила отступить треск и визг. Ослепительные длинные хлысты взвились, упали на Оту и Харма, опутали. Они обжигали и все теснее прижимали Оту к тени Харма и еще к чему-то новому, к какой-то медленно выступающей из мрака темно-золотой фигуре — вытянутой и наливающейся гудящей силой. Ота не знала, сколько раз жгучие белые кнуты ударили их с Хармом, пытаясь ухватить, сколько уцепилось и закрепилось на них, но ей перестало казаться, что от нее отрывают кусочки. Эти кнуты удерживали ее, не давали распадаться. Один из них где-то внизу заскользил, ослабляясь. Ота ухватилась за него, наверное, лишь мыслью. Рук, как и тела, она не чувствовала. Хлыст прижал ее сильнее, больнее. Прижег.

«Мы не допрыгнули. Мы упали в разлом, — с горечью подумала Ота. — Горим. Умираем».

Ошеломленная, она подчинилась этой новой силе, приняв от нее боль. Их подхватил ветер, подкинул, поволок, как недовольный путник тащит сумку по дороге за ремень.

Грохочущий мрак треснул, сверкнув напоследок синим и красным.

И тут все чувства разом ворвались в нее. Ударило по ушам, вспыхнули искры, возвращая зрение, закружилась голова. Тело ее бухнулось обо что-то твердое и неровное, по рукам зацарапали острые камни. Перед лицом сверкнули белые гибкие кнуты, срываясь с Оты и освобождая. Они прошлись по плечам и спине, как раскаленная проволока, вызвав крик боли.

Ота вжалась в горячую землю, покрытую пеплом. Здесь был пожар? Она приподняла голову. Насколько хватало взгляда, вокруг тянулась унылая выжженная земля, бугристая, вспученная… Редкие черные гребни, похожие на вытянутые и застывшие речные волны, тянулись в горячее красное небо. Дышать было трудно.

Приглушенно кричал Харм. Он лежал на земле, покрытой шершавыми пузырями, дрожал и громко стонал, зажимая руками лицо. Ота бросилась к нему, но упала — боль пронзила ее правую ногу выше колена. Встать казалось невозможным, и Ота рывком доползла до Харма, схватила за плечо. Пальцы ее были черными от копоти и мокрыми от крови. Ее? Харма?

Краем глаза она увидела, как неподалеку из земли что-то растет, поднимается, грозное и неумолимое. Пискнув, Ота обернулась.

Между ними и углом этого мира стояла женщина, сгорбленная, с опущенными вдоль тела руками. В ее ладони втягивались белые светящиеся кнуты. Широкие штаны ее были во многих местах порваны, рубашка вся в прожженных дырах. Она сипло и напряженно дышала, медленно выпрямлялась, пошатываясь.

Когда она подберет свои кнуты и встанет ровно, хорошего не жди!

Ота прикрыла собой Харма. Того трясло.

— Вы кто такие? — раздался крик, будто всю злость вселенной собрали в одном человеке. — Эй, парень, ты совсем дурак? Кто тебя надоумил, чтобы Мастеру одному человека в переход тащить?

Харм все еще дрожал, но уже не кричал, а только недоуменно хлопал правым глазом. Левый не открывался, заплыл. Наискосок через лицо пролег черный шрам, лицо пахло горелым.

— Куда вы полезли?

— Мы… Мы… — Ота вдруг поняла, что совершенно невозможно ни слова произнести про любовь, про планы или надежды. — Нам вдвоем не быть вместе на Оси, и мы хотели… как Борен и Карс…

— Как кто?.. — женщина тяжело провела рукой по лицу, размазывая сажу, потом вздрогнула. — Всегда знала, что от него будут одни беды… Вы хотя бы представляете, сколько проблем создали? Мне до Библиотеки оставалось всего два шага, но вдруг вы свалились прямо под ноги, порвали тропу. Теперь у меня на руках один со сломанной спиной и двое глупых детей! Что мне с вами делать?

Только сейчас Ота заметила, что у ног женщины кто-то лежит. Она присмотрелась: большой мужчина с безвольно раскинутыми руками и разметавшимися по земле длинными волосами. Он был без сознания, но, похоже, самым целым из всех.

— До Библиотеки? — выдохнул Харм.

Казалось, он что-то понял, но что? Ота не могла спросить у него сейчас — она боялась эту женщину, как боятся молнии в грозу. Ударит?

А та, словно позабыв про них, упала на колени возле мужчины, быстро осмотрела его, ощупала руки-ноги. Вроде осталась довольна и вскоре подняла лицо, в котором уже не было ярости. Но взгляд оставался колючим и неласковым.

Она снова поднялась, глубоко и медленно вдохнула, грудь ее расширилась, плечи развернулись. А когда медленно и тягуче выдохнула, стала в усталости похожа на тетку Нодру, когда та на торгах по три-четыре поворота не спала.

— Влипла, — проворчала женщина, с тоской оглядывая Оту и Харма. — И ведь не бросишь вас тут, хотя и следовало бы. В наказание.

— Не бросите? — осторожно шепнула Ота.

— Здесь Малая очень близко. Выжигает… Не оставлять же мне вас тут… — она долго молчала и не сводила немигающих глаз с Харма, а когда заговорила вновь, голос ее был наполнен надежным спокойствием. — Мальчик, хорошо еще, что ты — Мастер… Может, мы и доведем с тобой этих двоих до чего-нибудь.

— Но я… я не умею… доводить, — вымолвил Харм.

— И не надо. Наше спасение зависит не от того, что ты можешь, а от того, кто ты есть. И сейчас ты — второй щит.

— Я не смогу идти, — всхлипнула Ота.

— Почему?

— Нога… сломана.

Женщина уставилась на нее, черты ее лица изменились, уголки глаз поднялись, будто их кто-то невидимый потянул пальцами. Ота задрожала под этим взглядом.

— Не сломана, а только неглубоко рассечена, — строго сказала женщина. — Дохромаешь… Парень, вставай, помоги мне его поднять. Давай под руки с разных сторон. Ты — слева.

Харм кое-как поднялся, послушно приблизился к лежащему без сознания человеку. Вдвоем они подняли его, хотя было видно, как обоим тяжело.

— Спину чуть выставь наружу… Левое плечо вперед. Вот так… Настройся сразу, что идти придется боком… Девочка, теперь ты. Встань посередине, под ним, как под навесом.

Ота перестала бояться. Четкие команды, ведущие их к спасению, вселили в нее уверенность. Она подползла поближе, потом встала на обе ноги и доковыляла. Нога болела, но раз эта женщина говорит, что она не сломана, значит, так и есть. Она поднырнула под водопад из черных спутанных волос, с интересом всмотрелась в лицо, нависшее над ней. Оно было чудовищно перепачкано гарью. Ей очень захотелось, чтобы этот несчастный человек открыл глаза, чтобы с ним все было в порядке.

— Развернись, согнись, прижмись. Уцепись руками за наши ремни слева и справа.

Ота послушно выполнила все приказы. Она была закрыта почти со всех сторон телами, только под ногами могла видеть маленький пятачок черной земли. На голову, шею и плечи давил весом незнакомый человек. Ота немного уперлась спиной ему в грудь, приподнимая, чтобы Харму и женщине было легче его нести.

— Как вас зовут? — спросил Харм слева.

— Если дойдем — познакомимся, — фыркнула женщина. — Вперед, медленно.

Пять мелких семенящих шагов — и по земле под ногами пробежали красно-синие полосы.

Ота зажмурилась и сильнее вцепилась левой рукой в ремень Харма.

 

 

 

  • Стихами память кровоточит / Печальный шлейф воспоминаний / Сатин Георгий
  • Rainer Rilke, о смерти Марии II / РИЛЬКЁР РИЛИКА – переводы произведений Р.М.Рильке / Валентин Надеждин
  • Звёзды для всех - Kartusha / Лонгмоб - Необычные профессии-3 - ЗАВЕРШЁННЫЙ ЛОНГМОБ / Kartusha
  • Быть любимыми / Еланцев Константин
  • Почему воют псы? / Стихи (Илинар) / Армант, Илинар
  • Афоризм 296. О народе. / Фурсин Олег
  • абсурд и дред / Моя книга грехов / Скид Эля
  • Афоризм 920. Из Очень тайного дневника ВВП. / Фурсин Олег
  • Про любовь... и взаимоотношения / Рыжая планета / Великолепная Ярослава
  • О любви / Бамбуковые сны-2. Путевая книга / Kartusha
  • Июньская гроза / Места родные / Сатин Георгий

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль