пасха

долго ли спьяну стыть на ветру долго ли жить дураками

в руках ли красное яичко катать молиться о неблагом

выходил иван поздний сын поутру вытирал глаза кулаками

уходил по пояс в сырой траве глинозём месить сапогом

да

долго ли, говорит, недолго ли шёл когда повернул обратно

ничего не помню было темно горел светлячок в горсти

но ни видал ни зги кроме этой степи травы её сыромятной

и тишины — тишина была больше, чем можно перенести

но в ней,

в тишине, каждый шаг гремел, цикад цимбальная свора

звенела свой циркадный набат незыблемый как стена

но голубая трава поднималась вверх из глины, песка и сора

и диск степи был горбат как кит выныривающий со дна

так

кажется вечность не перемочь и ночь уже не растает

и сколько железных сапог стоптал но отчего-то жива

слепая вера в то, что когда-нибудь солнце всё-таки встанет

докатится красным яичком да попадёт в небесные жернова

и

сколько ты, говорит, ни живи дураком белой ни жди голубки

сколько ни пяль глаза в небеса ожидая благую весть

а где-то лежит в голубой траве осколок красной скорлупки

который помимо всего другого значит, что пасха есть

и будь ты испуган или потерян лежишь ничего не видишь

песок под веками руки прячешь в сиротские рукава

и каждому выверен свой предел и ты за него не выйдешь, —

но вдруг встаёшь открываешь дверь выходишь

а там трава.