Охотник и добыча (1966г.)

ТОМ ВТОРОЙ

Часть 3 - Ева

"И нарёк Адам имя жене своей: Ева,

ибо она стала матерью всех живущих."

Бытие 3, 3.20

До всех за раз и в тоже время по отдельности дошла простая и убивающая мысль: «Мы опять просчитались. Мироздание нельзя обмануть». Мысль яркой вспышкой захватила умы всех сразу и по отдельности, поскольку их цивилизация обладала роевым сознанием, но горечь поражения стала у каждого своя, каждый из них очутился наедине лицом к лицу с концом мира, не мира вообще (что с ним станется), а их мира, уклада, образа мыслей. Не пугала смерть всего мироздания, а пугала только частная смерть: собственная гибель. Избежать ее невозможно. Планета превратится в космический объект, лишенный именно их разумной жизни.

Какие-нибудь микроорганизмы, безусловно, выживут, но ему было плевать на них. Умирая, он думал о спасении собственной жизни, в последний раз оглядывая открытые пространства, залитые малиновым свечением. Они навеяли тревогу, не смотря на приятную густоту и вязкость цвета. Красный свет ощущался как физический объект. Его можно было ощутить на кончиках многоруких конечностей. Он лился от солнца, что стояло в зените. Очертания строений были нечеткими, границы их кривых силуэтов дрожали. Здания, опутанные глубоким сном, нервно вздрагивали. Им что-то снилось в их последнем сне, который будет длиться долго-долго, пока они не разрушатся благодаря естественным причинам. Строения без хозяев обязательно обратятся в прах. Также пылью станет и он, а ему казалось до этого момента, что их мир незыблем. Он – колос, он – исполин, который, гордо подняв хитиновую голову, противостоит пространству и времени.

Возник проблеск смутной мысли: «Колосс, однажды упавший, не стоит больше поднимать, ибо исполин ниспроверг собственный авторитет внезапным, или закономерным обрушением самого себя, и если он все-таки встанет, то не вернет былого величия своего».

Следующее мгновение подарило неприятное чувство, что это чужая мысль кем-то или чем-то подсказанная, или не мысль вовсе, а голос, прозвучавший за спиной. Может, он спит? (Робкая надежда). Во сне такое часто бывает: ложные жизни, проживаемые в мире грез, порождают ложные мысли. Они выдают себя за правильные мысли, будто свои, но всё чужое. И всё-таки имелся голос за спиной.

Он сделал осторожное движение многосуставчатым торсом и повернул голову. Не заметил поначалу никого, но затем пристально всмотрелся, напрягая зрение до неприятной рези в глазах. Нечто неясное, подобное серому облачку, побеспокоило зрачок. Можно решить, что самоубеждённость, вскормленная подсознанием, навеяла морок, который воплотился миражом, хотя мираж не мог обладать плотью, ибо на то и иллюзия, чтобы не иметь физического тела. Нечто неясное и серое, маячившее позади (теперь впереди, ибо он повернулся к неопознанному объекту всем телом) было средним между плотью и призраком. В его окружении это называли двусложно: «призрачная плоть», не придумав более емкого и короткого слова вместо имевшегося оксюморона.

Он знал о проекте «Врата», он ведал о том, что его цивилизация сталкивалась с подобными явлениями – с серыми облачками. Они являлись артефактами, то есть побочными продуктами открывания порталом между измерениями. Но работы по проекту оказались не причем, здесь властвовали иные силы, которые пробились в его мир извне. Когда действовали «Врата», то ученые сами прокладывали пути в иные измерения, делая «дырки» и получая пространственно-временные «выхлопы» высоких энергий – серые бесформенные субстанции – небольшие облака. Они оказывались нестабильными и быстро исчезали.

Но вот это серое облако было устойчивым, оно трансформировалось в переливающийся бледными оттенками разных цветов пузырь. Вначале ему почудилось, что пузырь приближался и отдалялся, паря над поверхностью, но как оказалось, он висел на месте и, то уменьшался в размере, то увеличивался. Такое поведение (пузырь явно живое существо, пусть и условно живое) походило на сердцебиение, где сокращение и расслабление мышечного органа были плавными.

Он сделал шаг к пузырю, протянув руку. Затем последовал еще шаг. Тонкие заостренные пальцы насекомого коснулись поверхности объекта, и поверхность, дрогнув, пропустила его внутрь. Его всосало. Он проскочил в замкнутое горящее пространство, населенное странными существами, затем случилось падение в другое существо, потеря сознания, глубокий сон без сновидений и пробуждение.

Когда он очнулся, то оказался запертым внутри небольшого тела, мозг которого не понимал своего предназначения, а предназначение – стать тюрьмой для него, но он не согласился. Он вырвался на волю, попав под град жгучего яркого света, почувствовал, как горит кожа, как светило убивает. Еще чуть-чуть и его бы не стало. Он нырнул в прохладный поток. Лучи светила пробивали поток насквозь, но теряли свою смертоносность, они раздражали глаза, но не смогли спалить дотла. Он скользнул против течения потока, сталкиваясь с живыми существами, что обладали маленькими холодными и скользкими телами.

Затем затаился.

Вскоре светило покинуло небосвод. Поток стал чернильного цвета. Он вышел из него и осмотрелся. Произрастали высокие деревья, среди которых угадывались строения. Он понял, что это деревья, но слишком высокие, слишком густые и близко стоящие. Он двинулся в заросли и обнаружил крупные здания. Он скользнул в одно из них. Ему не пришлось открывать дверей. Двери были заперты, но затворы этого мира предназначались только для существ, родившихся в нем. Все здания оказались проницаемыми для его плоти. Он попытался скользнуть по стене, но решил, что действие лишено смысла: какая разница, где прятаться от палящего светила. Поэтому наугад шагнул сквозь стену, очутился в маленькой комнате, увидел себя спящим на кровати. Теперь-то стало ясно, что это он и его новый носитель, и жизнь его пронеслась мгновенно, будто случилась как щелчок пальцев, как щелчок замка двери, закрываемой на ночь. Осталось сделать глоток несказанно вкуснейшего яда – и всё. Этот яд не убил, он лишь пощекотал нервы и самолюбие: чтобы стать лучше, нужно быть злее, а яд, если не убил тебя, то обязательно освежит кровь.

Он затих. Всё застыло. Даже мысли. Опять ему померещилось, что мысли о яде существовали сами по себе, ибо они опять не его, а кем-то, если не навязаны, то непринужденно подсказаны. А что если он, не совсем то, чем является? Нет, не так. Что если он не тот, кем себя мнит?

Последний вопрос показался разумным, потому как его личность вытеснялась сном малолетнего существа, которое сейчас спит, ему снится он, то самый, что спрятался в новом носителе. Девчонка! Нет, она – глаза мироздания. Она – зеркало, отражающее мир, что именует себя Колыбелью.

Он исчез, но продолжал жить, так как Света начала осознавать собственное сновидение, которое призрачным пледом накрыло ее сознание. Покрывало сна оказалось настолько тонким, что даже легкое дуновение реальности могло разорвать ткань в мелкие клочья. Так и случилось. Утро ворвалось в сновидение, и Света, проснувшись, отбросила покрывало. На этот раз настоящее покрывало из плотной материи. Она вспомнила имя – Костя. Это Костя придумал так закрыть, чтобы лучи солнца не мешали ей спать утром, ибо на заре самый сладкий сон.

Сверхтонкое мгновение, как сверхтонкая нить, просквозило мозг: «А если чи вновь захочет вырваться? Надо выйти и…».

— Свет? Что такое? – спросил Костя.

— Чи.

— Что?

— Я нашла его.

— Отлично, — заторможено ответил Костя и зевнул. – Мы найдем его?

— Да, но мало времени.

— Погоди, надо позавтракать.

— Нет.

— Позовем тогда друзей, — предложил Костя.

Света успокоилась ненадолго. Мышцы ее, вначале напрягшиеся и ставшие пружинами, расслабились. Казалось, они выпустили воздух как маленькие шарики, оболочка которых оказалась довольно толстой, чтобы выдерживать большие перепады давления.

Она посмотрела на Костю сосредоточенно и, кажется, уловила его мысль: этот черный парик ей идет, она похожа инопланетянку, а черные глаза...

Черные глаза – угольки – горели.

— Не смотри на меня так.

— Почему?

— Сама знаешь. Да еще этот парик. Ты что, спала в нем?

— Да.

Света поднялась и, подойдя к шкафу, отпахнула дверцу. Она посмотрела на свое отражение, а затем рука медленно стянула с головы парик. Парик упал на пол подобно черному волосатому животному и затих. Костя, подойдя к зеркалу, вгляделся в отражение девочки. Короткие волосы ее не уродовали. Она провела ладонью по голове.

— Он не нужен.

— Что?

— Парик не нужен, говорю.

— Красивая?

— Очень. Очень красивая.

Света резко обернулась к Косте, и в ее взгляде мольба и испуг, вспыхнув, конечно, не относились к Костиным словам о красоте. Света спешила.

— Друзья, — прошептала она.

— Может, позавтракаем, все-таки, а потом…

— Нет. Ты не друг. Не друг. Ты не хочешь выручить?

— Я… Понимаешь, я…

— Друзья не лгут.

— Да знаю я! Какая же ты упрямая, а. Опасно ведь. Понимаешь? Мы видели это чудовище. Это очень опасно.

Света, отрицательно покачав головой, тихо произнесла:

— Нет. Мне не опасно. Верь мне.

— Ладно. Идем.

Парик Света не надела. Он остался лежать на полу и, когда закончились их приключения, единственное, что осталось на память для Кости – этот самый предмет, который невозможно назвать вещью, потому как вещь есть нечто существенное и важное, она то, что можно подарить на память. А парик – хлам, а хлам не дарят.

Потом Костя вспомнил о брезенте, в который была закутана Света, но найти его он не смог.

Света и Костя собрали друзей.

Света беспокоилась: говорила отрывисто, и когда говорила, составные части реплики соединялись вразнобой, будто слова спешили выбраться на волю, обгоняли друг друга, толкали, топтали и плевать хотели на грамотность фраз.

— Там. Он. Чи. Как это? Есть сана…

— Санаторий.

Света ненадолго задумалась, пытаясь свериться с внутренними ощущениями. Соответствуют ли они новому слову?

— Санаторий. Да. Он там. Уже внутри.

— Ты не тараторь. Просто иди, показывай дорогу, — сказал Денис.

Они прошли через железные ворота.

Света долго блуждала. Слишком часто поворачивала то налево, то направо. «Петляет, — испугался Витька, — неужели след потеряла? Да что это я! Что она, служебная собака?». Он посмотрел на Свету. Света бросила короткий взгляд на него и смутилась, сдвинув брови. Но Витька сам смутился: «Может, она мысли читать умеет, а нам не сказала?». Он хотел ее спросить об этом, уже осмелел и набрал воздуха в грудь, как заметил, что они перестали метаться по территории.

Ребята шли и никуда не сворачивали в сторону выхода из санатория у гаражей. «Сделали крюк», — отметил про себя Денис.

Света, быстро шагавшая впереди, встала как вкопанная и через секунду резко обернулась к друзьям.

— Вам туда нельзя, — сказала она.

— Куда?

— Туда. – Девочка указала на гараж. – Нельзя.

— Повторяю. Мы – друзья. В беде не бросаем. Верно? – спросил Денис.

— Да.

— Друзья не лгут. Ты хочешь обмануть нас?

Света молчала.

Вязкая тишина свалилась на детей и, до конца не понимая, что происходит, они почувствовали ее тяжесть на плечах. Даже звуки природы стерлись, и сквозь них проступил неведомый рисунок происходившего в гараже: из приоткрытой двери донеслись голоса взрослых людей и неясное шуршание, бряцание и бульканье – всё это пугало, но они вошли внутрь.

Внутри неизвестный мужчина, уже вылив себе на голову бензин, достал из кармана зажигалку. Быстрое движение большого пальца – и живой факел осветил гараж. Загоревшись, человек упал на цементный пол. Запахло чем-то сладким и противным одновременно. Стало душно. Завоняло палеными волосами и кожей. Дети оцепенели. Света, стоявшая ближе к живому факелу, раздвинула руки, отстраняя друзей и делая шаг назад. Они заметили автослесаря, который, казалось, вынырнул из черноты помещения и накрыл горящее тело плотной материей, а затем бросил взгляд на девочку и разинул рот, собираясь сказать, но не смог, потому как слова – проводники мыслей – исчезли. Мужчина увидел в темных глазах Светы мерцающий голубой огонь мертвецов. Это не походило на взгляд ребенка, это ни на что не походило, ибо померещилось, что кто-то невидимый, явно помутившийся рассудком, приклеил на место детских глаз две зияющие бездны, которые оказались в тоже время и ледяными вершинами, на которых восседало безжалостное божество.

— Бегите! – сказала Света.

Автослесарь не пошевелился. Но его что-то оттолкнуло. Он решил, что это тело дернулось от боли, но оно не изменило своего положения на полу. Сквозь ткань просочилась серая субстанция, превратившись в человекообразное существо трехметрового роста. Автослесарь вскочил и убежал.

Существо повертело головой. Казалось, плотный серый дым внутри него тускло светился, а слабый свет в гараже отражался от стекловидной поверхности чи. Чи переступило тело и направилось к детям. Они отпрянули к выходу, но не убежали наружу. Света сделала несколько шагов в сторону монстра. Костя бросился к ней, крикнув «не надо!», но девочка резко обернулась и выставила перед собой левую ладонь. Невидимый удар – и Костю отбросило к ребятам.

Еще несколько шагов к существу.

— Никогда, — сказало чи.

Его голос прозвучал точно по испорченному телефону.

Чи плавно скользнуло в сторону. Света следовала за ним. Ее глаза превратились в две яркие звезды с мертвым свечением.

— Хватит, — сказала девочка.

Из ее глаз вырвались две мерцающие ленты похожие одновременно и на молнии, и на щупальца. Щупальца вонзились в тело чи. Оно дернулось, развалилось пополам, будто разрубленное мечом, и вошло в светящиеся ленты. Ленты в мгновение исчезли. Гараж погрузился ненадолго в полумрак. Света, потеряв сознание, рухнула на пол, но она этого не запомнила, ибо ей привиделся широкий поток воды – река, текущая в пустоте. Пустота была серой и ватной. Света нырнула в глубину и выплыла на поверхность, судорожно глотнув ртом воздух. Воздух оставил на языке песок. Зубы скрипнули, размалывая песчинки. Света огляделась. Она оказалась в красном городе, и поняла, что исчезла сама для себя, что смотрит на мир глазами чи.

Существо представляло свой мир в виде правильных геометрических форм. И если б могло, то даже живых существ оно превратило бы в геометрические фигуры разных цветов и размеров. Чи не любил плавных линий. Они вызывали у него тревогу, граничащую с дурнотой, что испытывают перед рвотой. Кривая непредсказуема, она воплощение хаоса. Символ порядка – прямые, но если нужно замкнуть контур, пусть живут ломаные линии, а плавность пусть умрет. Весь мир – имелось такое желание – следует уместить в одной прямой линии.

Но, видимо, мироздание считало иначе. Оно воплощало хаос, спрятанный за маской ясных правил и четких граней. Мироздание пряталось и ускользало от чи, поэтому невольно хотелось подчинить мироздание себе.

Прогресс представлял собой прямую линию, ломано восходящую к вершине величия цивилизации, развившейся на планете Умбра. Чи двигались по линии вперед, но у гомеостатической вселенной имелись тайные планы, она прятала их, она позволяла не думать о себе, но миг – и всё кончилось. Красный мир планеты оказался на грани жизни и смерти, и мироздание толкнуло настойчиво чи за грань в тот самый неведомый феномен, перед которым суеверная древность испытывала страх и благоговение. Имя ему – смерть.

Когда-то давно, еще не думая об открытии неисчерпаемых ресурсов ядра атома, чи изобрели оружие массового уничтожения – бактериальные бомбы. Бомбы применили глупые чи, которых не заботило собственное будущее, и десять миллиардов внезапно застыли над бездной. Мгновение осознанности и… Возможно, оно-таки спасло чи. Они не рухнули в пропасть окончательно. Пропасть та называлась: полное вымирание разумного вида. Был ли вид таким уж разумным? Бездна сожрала девять десятых населения планеты. Один миллиард удалось спасти. На самом деле, удалось спасти условно, ибо десятки миллионов выживших на планете оказались пораженными бесплодием. Так бактериальные бомбы не убили напрямую, смерть оказалась отсроченной. Десятки миллионов чи не оставили после себя потомства. Они тихо умерли.

Мироздание равнодушно следило за этим. Оно не мешало чи.

Открытия в атомной физике были потеряны.

Бактериальное оружие запрещено.

Учредили комиссию по контролю над научно-техническим прогрессом.

Главная задача комиссии – выживание здорового вида. Но, как оказалось, миллиард здоровых особей также был поражен генетическими болезнями, что проявились в странных свойствах организма. Вспомнилось легендарное время, вспоминалась жизнь предков, как они жили роями, как они общались мысленно. И вот, миф воскрес: появилось роевое сознание. Чи слышали друг друга. Телепатия? Чи назвали это роем. Рой породил невиданные психические возможности, нужно только соединить усилия каждого из популяции, создать ментальный резонанс, и тогда хоть горы можно свернуть. Но горы чи не интересовали, а вот порталы в иные измерения – куда интереснее создавать. Так возник проект «Врата». Так возникла философия управляемого прогресса. Так появился путь роя.

Мироздание проснулось. Оно противодействовало рою. Никто из чи не сомневался в правильности выбранного пути, но объективная реальность, казалось, деформировалась, напрягала свои пространственно-временные мышцы и через случайные события мешала «Вратам». Мироздание стало врагом. Его не спросишь: зачем ты это делаешь, что ты хочешь от нас, в чем твоя цель? Вселенная противодействовала в космическом молчании.

Затем чи заметили, что сопротивление ослабло, и нужно было им прийти к выводу о том, что мироздание затаилось и готовит подлый удар. Но чи решили, что выскочили на безопасную дорогу, которая не задевает тайных помыслов мира, но мир однажды расцвел красным цветком смерти над планетой. Смерть смела всех.

Двое чи спаслись.

Красный цветок смерти плясал в алых небесах и был похож на красный тюльпан, что на столике рядом с кроватью.

Света приподнялась с постели и сосредоточенно изучала цветок, одиноко лежащий на белой поверхности. От тюльпана веяло холодом и смертью.

Затем пришла сиделка и, не сказав ни слова, унесла цветок. Унесла его так небрежно, словно ненужную вещь, что собиралась выбросить. Откуда он, хотела спросить девочка вдогонку, но промолчала. Какая разница, откуда! Тюльпан явно не предназначался им, то есть ни сиделке, ни Свете.

Эти странные мысли еще долго блуждали в ее голове и смущали неясностью и потусторонностью и, глядя в белый потолок, девочка поняла, с какой стороны явились мысли на свет дневного сознания. Это был сон и воспоминание чи, но воспоминание виделось таким нереальным, мутным и несерьезным, что превращалось в сон, но сон виделся таким четки и подробным, что превращался в воспоминание.

Необычный предмет в палате – красный тюльпан – исчез. Поэтому, лишившись возможности заострить внимание на конкретном предмете, чтобы окончательно вернуться в реальный мир, Света осмотрелась вокруг, надеясь найти нечто, что выбивалось бы из общей картины мироздания, но это было странное помещение.

Оно обладало запахом, который девочка не встречала в природе, и все поверхности вокруг оказались стертыми, будто ленивый художник не удосужился проработать детали, а лишь набросал эскиз.

Что это за запах?

Ни запах смерти, ни запах жизни, а будто между двух этих состояний. Действительно, странно. Пограничье? Но ты либо жив, либо мертв. Невозможно быть живым и мертвым одновременно, если, конечно, Света не находилась в междумирье. Откуда выпрыгнуло это словечко, как длинноухий зверек из норы, она не поняла. Зверек появился и сразу спрятался, но след его лапок остался.

Все-таки междумирье. Да, оно, поскольку человек, появившийся перед ней, не совсем был человеком, ибо не может жить человек с безликим лицом. С таким лицом, не живут и даже не лежат на смертном одре. Все мертвецы с одним выражением, даже граница между полами стирается, но мужчина, вошедший в палату, естественно, являлся живым, но говорил не как живое существо, а как примитивный механизм. О граммофонах Света не знала, но если бы понимала значение этого слова, сказала б, что мужчина произносит фразы так, будто звучат они с пластинки: заученно и бездушно. Как выглядит мир, где обитают люди-граммофоны?

Света, прислушавшись к его спокойному и ровному голосу, сделала вывод: нет, не оживший мертвец, не механический агрегат, а бездушный инструмент божества. Почему-то представились запретные земли, где обитает то загадочное божество и, оттого, что запретный бог сладок, любопытства ей не избежать, и Света невольно заинтересовалась незнакомцем с первых шагов его.

Мужчина вошел в палату и сказал:

— Здравствуй.

— Здравствуйте.

Неловкая пауза.

— Можешь, называть меня Анастас. Я старше тебя, но обойдемся без отчества.

— Света.

— Здравствуй, Света. Хотел поговорить о том, что с тобой случилось.

— Но я не помню… Точнее… Не помню подробностей. Да и…

— Не спеши. Расскажи, что помнишь.

Стоило ли начинать историю со странного пробуждения в лесу после глубокого сна? Пробуждение оказалось таким внезапным, будто кто-то ударил в бок и крикнул в ухо: вставай!

— Я очнулась в заброшенном доме. – И, помедлив, Света добавила: – В старой школе.

О том, как назвалось строение, она чуть позже узнала от Кости.

А серая сущность? Она, высокая и худая, вылезла из девочки, прыгнула в реку, но сущность нужно найти и сохранить в себе, и она нашлась позже. Стоит ли упоминать? Нет, она не стала говорить о ней, словно шепнули на ухо: молчи. Она просто потеряла сознание. Всё. Точка. Умолчала потому, что не случилось доверия.

— Потеряла сознание? – удивился Шатаницкий. – Очень хорошо.

«Что хорошего?», — прозвучала мысль Светы.

Анастас Ильич внимательно посмотрел на нее, изобразил задумчивую улыбку (левый уголок губ нерешительно поднялся вверх) и выдохнул:

— Да. Пожалуй, это была самая интересная история, которую я услышал. Спасибо тебе.

— А вы кто? – Света сама не ожидала от себя подобного вопроса.

— Я всего-навсего хороший человек. И я когда-нибудь пригожусь в трудную минуту, помогу тебе, поэтому не прощаюсь. До встречи, Света.

— До свидания.

И странный мужчина по имени Анастас поднялся с кровати и, направившись к выходу, у двери встретил женщину в белом.

— Это хорошо, что ее пока определили в отдельную палату. Она еще слаба…

— Вы врач?

— Скажем так, я в этом смыслю.

Женщина в белом недоверчиво посмотрела на мужчину, прищурив глаза, но ничего не ответила, а он, отвернувшись, скользнул мимо нее в коридор. Медсестра проводила Анастаса Ильича взглядом.

От неестественного словосочетания «я в этом смыслю» веяло надуманностью и тяжеловесностью, да и произнес Шатаницкий фразу, точно прокручивал тяжелые мельничные жернова, или шестерни сложного механизма, у которого есть ведущий вал, оканчивающийся ручкой, а кто вращал ее – не видно. Неясно, была ли рука, держащая ручку, существовало ли божество, удерживающее этот мир в своих объятьях и в частности – Шатаницкого Анастаса Ильича.

— Как ты себя чувствуешь? – спросила женщина в белом.

— Кто вы?

— Света? Тебя так зовут? – Девочка кивнула. – Я нянечка.

— Ня… Ни…

— Нянечка. Можешь звать меня баба Шура.

— Баба Шура.

— Молодец. Как твоя фамилия? Помнишь?

— Нет. Нет у меня фамилии.

— Ты понимаешь, о чем я говорю? Фамилия.

— Да.

— Родители?

— Они умерли очень давно, — сказала Света и опустила глаза.

Ее взгляд остановился на руках бабы Шура. Пальцы нянечки были короткими, толстыми и натруженными. Взрослые Свете казались в этом мире существами с иной земли. Далекий и неведомый край, откуда пришли взрослые, назывался их детством. Это их мир, который навсегда исчез. И так получилось, что в этом мире жили два вида: взрослые и дети.

— Ты точно не помнишь?

— Да. Не помню. – Света подняла глаза на нянечку. – Я не лгу.

Баба Шура насторожилась. Вроде, обычный ребенок, обычная девочка, но в ее ответах, в интонации, то есть в том, что существовало помимо слов, сквозила настороженность, тревога, взрослость и нечеловеческое нечто. Что конкретно, неизвестно. Ребенок отвечал не сразу. Он обдумывал каждый вопрос и сосредоточенно составлял в своей голове фразу для ответа. Обычно так поступали дети, которые что-то скрывали.

Нянечка ушла.

Света закрыла глаза, но вместо тьмы она увидела красный город. Это не воображение играло с девочкой, это было воспоминание. Сейчас оно не пугало, оттого что являлось частью памяти, то есть умерло. Света видела картинку: темно-бордовая почва, алый воздух, в котором плавала сухая взвесь того же цвета, сквозь нее проступали размытые контуры строений.

Света не знала, сколько времени пролежала с закрытыми глазами. Вроде, прошло мгновение, вроде, прошло значительно больше. Вновь появилась баба Шура.

— Поднимайся. Пошли, — сказала женщина.

— Куда? – спросила Света.

— Увидишь. Это не страшно.

— Даете слово?

— Даю слово, это не страшно.

Они вышли из палаты.

Света, удивляясь, смотрела по сторонам: вокруг было много белого и высокого, и странный запах междумирья усилился.

— А Костя здесь? – спросила девочка.

— Я не знаю кто такой Костя. Я здесь работаю.

Света хотела сказать, что она хочет видеть Костю, но промолчала и подумала: «Надо осмотреться. Может, удастся отсюда сбежать. Найду Костю, всё расскажу ему и…».

Они вошли в тесное помещение.

Ее попросили сесть на высокое сидение, мягкое и белое, а затем положить руку на стол.

Света протянула руку и ждала, что будет дальше. Имелось больше любопытства, чем страха: раз попросили протянуть руку, нужно сделать так.

— Будет не больно. Нам нужна только капелька крови, — это сказала другая женщина, которая уже ждала их в тесном помещении.

— Зачем? – спросила Света.

— По крови мы узнаем кое-что о тебе.

Света кивнула. Она всё поняла: женщина – шаманка, только странная. Она одета в белое: белая легкая одежда, белый головной убор. Белый шаман?

Шаман-женщина не обманула. Было не больно. Укол – и маленькая капля крови темно-алым шариком образовалась на подушечке безымянного пальца. Шаманка сдавила неприятно палец и забрала несколько капель в прозрачную трубку. Ее Света видела впервые. Из чего сделана трубка? Как получить прозрачность? Ведь это не лед, и ясно, что не из драгоценного камня выточена она. Мысли о странной трубке отвлекли девочку от процедуры.

— Ну, вот и всё. Ты свободна, — сказала женщина-шаман.

— Отвести в общую палату? – спросила няня.

— Нет. Пока отдельно. Получим результаты анализа крови, тогда и переведем к остальным детям. Если всё в порядке будет. Кстати, что за мужчина приходил к ней. Не родственник?

— Нет. Не родственник. Странный он какой-то. Врачом назвался.

— Как его?

— Шатаницкий, кажется.

— Не знаю такой фамилии. Точно не из наших.

Баба Шура проводила Свету обратно в палату и, уходя, сказала напоследок:

— На обед не выходи. Поесть я принесу чуть позже. Жди.

Вернулась няня быстро.

От обеда исходил густой аромат вкусной еды, вот только Света не могла понять, что лежит у нее в металлическом блюде. Она потянулась рукой.

— Ложку бери, — сказала баба Шура.

— Ложку?

Няня взяла ее и подала девочке.

– Ложка?

– Ты никогда ей не пользовалась? Странно. Об этом все дети знают. Нужно взяться вот так, а вот так зачерпывать, и вот так есть.

Света повторила действия. Они дались ей легко.

— А у вас нет оладий с медом? – спросила девочка.

— Любишь оладья с медом?

— Да. И с молоком.

— Нет.

Света начала есть, размышляя над тем, что, скорей всего, в белом мире имеется некоторая проблема с пищей. Если говорить конкретнее, то оладий с медом и молоком здесь нет. Возможно, такова особенность межумирья. Свете показалось это справедливо: не вся же еда должна добираться до сюда.

— Ну, вот. Молодец. Теперь отдыхай. Можешь поспать.

Няня ушла.

Света задремала. Она еле улавливала звуки, что жили за белой дверь, где находился длинный высокий коридор, но потом звуки превратились в журчание ручья, и она не заметила как уснула. Ей приснился странный сон, но совершенно иной, не о красном мире.

Вначале Света поднималась по лестнице. Лестница висела в бесконечном пространстве, она как птица парила в воздухе. В конце ее виднелось небольшое строение. Приблизившись к нему, она увидела каменные колонны сияющие белизной. Пространство между колоннами оказалось черного цвета, но когда девочка погрузилась в него, слово зашла в очень густую чащу, то очутилась на круглой большой площадке из белого камня. Справа стояло овальное зеркало. Она заметила собственное отражение и не удивилась, ибо такой она видела себя в дверном зеркале шкафа, что стоял в Костиной комнате. И еще одна деталь – черный парик. Тот самый, который Костя дал ей, чтобы ее короткие волосы не привлекали внимания.

— Здравствуй, — проговорил приятно мужской голос.

Света повернулась на звук.

На низкой лавке сидел златокудрый с длинными волосами мужчина. Его глаза закрывала алая повязка. Правой рукой незнакомец придерживал пылающий хрустальный меч. Одет мужчина был в белую длинную тунику, подпоясанную красной широкой лентой; незнакомец босоног, а за его спиной раскинулись черные крылья с множеством желтых неподвижных глаз. Трудно было понять, росли эти крылья из его спины, или они – подобие заплечного декоративного украшения, потому как оказались абсолютно неподвижными, точно скованные параличом.

«Они словно прилеплены», — подумала девочка.

— Садись, — обронил еще одно слово мужчина и указал свободной рукой на вторую лавку.

Света села. Она заметила маленькое зеркальце с ручкой, лежащее рядом на сидении.

— Вопросы? – спросил крылатый мужчина.

— Кто вы?

— Всегда задают данный вопрос, но в карманах моих одежд гуляет сильный ветер, а вот ответы на очевидные вопросы отсутствуют.

— У тебя нет карманов.

— Верно. Зачем Нефилиму карманы, когда у него весь мир в кармане.

— Нефилим?

— Да. А ты – Света.

— Откуда знаете?

— Давай, будешь называть меня «ты». Договорились? Не надо этого скользкого «вы».

— Хорошо.

— Второй очевидный вопрос будет о моем происхождении, но об этом я расскажу позже.

— Зачем ты здесь? – спросила Света, когда мужчина умолк, и пауза немного затянулась.

— Это был первый правильный вопрос. Я здесь, чтобы сказать тебе кто ты. И даже показать и, поскольку мы еще увидимся, то наша беседа по сути своей окончена. Видишь, маленькое зеркальце на сидении рядом с собой?

— Да.

— Возьми его. – Света взяла. – Теперь поглядись в него. Что видишь?

— Вихрь.

— Это вселенная, а зеркальце – ты.

— Вселенная внутри меня?

— Не совсем. Ответ верен отчасти. Ты отражаешь вселенную. Это и есть то, чем ты являешься. Зеркалом. Вселенная смотрится в тебя.

— Я не понимаю.

— Со временем поймешь. А теперь иди.

— Куда?

— В любую дверь.

Девочка осмотрелась и заметила, что черное пространство между белоснежными колоннами обрело твердость, оно превратилось в двери из черного камня.

— И в какую, все-таки?

— В любую. Любая ведет к яви из сна. Как видишь, у человека есть только иллюзия выбора. Он всегда входит и выходит в одну и ту же дверь. Он думает, что двери разные, но на самом деле они одинаковые. Можно лишь подготовиться к этому, а то, что человек называет своим личным выбором, который возникает между входом и выходом, похож на выбор между морковкой и оладьями с медом и молоком. Ты ведь любишь оладья?

Света не ответила. Она встала и направилась к ближайшей двери, раз любая из них вела в одинаковое место.

— Зеркало.

Света остановилась и обернулась, поняв, что Нефилим позвал ее, а не назвал предмет, лежащий на лавке.

— Я должен дать тебе совет. – Мужчина приосанился и приподнял голову, будто смотрел поверх. При завязанных глазах выглядело это нелепо. – Советую как можно быстрее сделать выбор между двух огней. Кем ты себя мнишь? Ты – охотник? Или ты – добыча? А теперь иди.

Света продолжила путь, но Нефилим, кажется, что-то еще говорил, но она перестала разбирать его речь. В левой руке ее появилось зеркальце. Она, держа его, толкнула правой рукой дверь. Дверь поддалась, камень прогнулась точно резиновый и исчез. На его месте возникло пространство, обрамленное золотой овальной рамой.

Света открыла глаза, и почудилось, что сон о Нефилиме был более тревожным и пугающим своей таинственностью в сравнении с пригрезившимся миром чи.

Она поняла, что выбор между охотником и добычей нужно делать быстрее. Девочка вспомнила стрельбу из лука через реку в квадратную мишень, память воскресила Свету с настоящим луком. Она была охотницей на пернатую дичь, она вспомнила седого волка и машинально посмотрела на кисть.

— Что-то с рукой? – спросила, входя, баба Шура.

— Нет.

— Теперь ты можешь дружить с другими детьми. – Света с удивлением посмотрела на женщину. – С твоей кровью все в порядке.

— А что еще?

— Еще? – Баба Шура села на кровать в изножье. – Ты полностью здорова. Это главное. Об этом рассказала твоя кровь.

Няня, не ведая, произнесла полуправду. Врач утаила, что количество лейкоцитов на литр крови превышало норму в десять раз, будто девочка являлась новорожденной, но даже у них не бывает таких показателей. Иных аномалий, воспалительных процессов врач при беглом осмотре не заметила. В целом Света – здоровый ребенок. Конечно, нужно было бы провести полный анализ, не только крови, но второй раз появившийся мужчина – Шатаницкий, вызвал тревогу. Анастас Ильич (так представился навязчивый гость) попросил еще раз поговорить со Светой наедине, а затем внезапно выдал:

— Вы сделали общий анализ крови?

— Что? Это вас не касается. Вы не сказали кто вы, не предъявили документов…

— Так вы делали анализ? – перебил Шатаницкий. – У нее лейкоцитоз?

— Я не буду отвечать. И на любой другой вопрос, который касается здоровья девочки.

Шатаницкий, посмотрев в глаза врачу, произнес:

— Ваше право.

И мужчина покинул кабинет.

После визита родилась мысль о том, что Свету следовало отправить в детдом под хороший присмотр, и отправить немедленно.

Кто этот человек с неподвижным, будто маска, лицом? Чего он желает? Он из органов? Если так, то почему не предъявляет маленький красный прямоугольник со знакомой аббревиатурой. Анастас Ильич больше похож на преступника с неясными мотивами.

— Думаю, все-таки речь идет о лейкоцитозе, — объяснял Шатаницкий Таласову. – Это повышение общего числа лейкоцитов выше возрастной нормы. Оно может быть физиологическим, то есть временным, не связанным с заболеванием, или патологическим – на фоне инфекций, воспалений, но, скорей всего, стресса. Это очевидно. Официальная медицина не признает понятие сверхиммунитета. Оно встречается только в дилетантской среде…

— Погодите, Анастас Ильич. Во-первых, с чего вы вдруг решили, что общий анализ крови, который, безусловно, проводили в больнице, выявил подобное отклонение?

— Ну, выжить после такого? Возможно ли?

— Серый человекообразный монстр в три метра ростом?

— Да.

— Вы в это верите?

— Пока я не нашел опровержений. О нем говорили дети, которые стали невольными свидетелями, и даже товарищ Копьев.

— Предположим. Но, во-вторых, зачем вы действовали так топорно? Показали б документы.

— Что я являюсь сотрудником второго специального отдела при КГБ?

— К чему вы клоните?

— Вы знаете, как граждане расшифровывают эти знакомые буквы?

— Контора Глубокого Бурения.

— В этом вся соль. Я не хотел пугать.

— Не хотели, а получилось наоборот. Делаю вам замечание.

— Признаю свою ошибку.

— Что дальше-то? Какие предложения?

— Скорей всего, девочку отдадут в детдом.

— Очевидно, да, в детский дом, — задумчиво произнес Таласов, растягивая слова.

Ему не хотелось упускать интересное дело хотя бы из вида. А если Шатаницкий прав? Прав не настолько, чтобы признать существование серого монстра, но прав настолько, что девочка Светлана интересный экспонат для специального отдела номер два. Там, где не всё ясно, где всё невозможно списать на русскую поговорку «у страха глаза велики», на игру распоясавшегося воображения, есть пища для размышлений и работа для них.

— Что считаете сделать необходимым? – спросил Анастас.

— Детдом. Надо узнать в какой ее определили. Затем, спустя некоторое время найти приемных родителей, если не найдутся родственники. Что вряд ли. Не найдутся. Кровь… — Таласов машинально придвинул блокнот, взял ручку и стал вертеть ее в пальцах. – Знаете что, пожалуй, стоит расспросить того автослесаря еще раз. Милиция, конечно, составила протокол, но…

— Но автослесарь что-то скрыл?

— Почему бы и нет?

— Может, не стоит пугать человека?

— Так вы осторожней и изобретательней.

— Ясно.

— Сейчас я напишу адрес того автослесаря. У него отпуск. Иногда он появляется в городе… — Таласов написал несколько адресов. – Вот по этим пройдитесь, присмотритесь и придумайте, как разговорить его.

— Наша встреча будет случайной.

— Правильно мыслите.

Когда Шатаницкий покинул кабинет, через пять минут пригласили Ершова, и Борис Леонидович попросил его поработать архивариусом, отложив остальные дела в сторону; отложить ненадолго ради хлопот семейных, другими словами: найти благонадежные бездетные пары.

— Цель? – сразу спросил Ершов.

— Мэл Григорьевич, подготовьте пары. Мы их разберем, и, естественно, я объясню вам для чего всё это затеяно. Хотя вы догадались, верно?

Ершов не ответил.

Бездетные пары нужны для усыновления и удочерения – так звучал очевидный ответ, вот только задание (поработать с архивом) оказалось необычным, оттого что спецотдел не орган опеки и устраивать наилучшим образом жизнь будущего гражданина СССР не обязан. Не его компетенция, не его функция, ни каким боком. Но если Таласов дал задание, нужно исполнить. Ершов так и не понял до конца, кто этот ребенок? Он имеет огромное значение для… Для чего? Общие формулировки его бы не убедили. Ясные очертания дела, его границы (здесь – можно, там — нельзя) хотелось бы знать. Мэл Григорьевич желал бы увидеть карты открытыми, а шулерский крап не допустим, но ему всё равно мерещилась игра в прятки, игра в кошки-мышки, и до тех пор она продолжалась, пока он не представил сухой отчет по бездетным парам.

В его, по сути, докладных записках, насыщенных словами и знакомыми оборотами царила пустота.

— Спасибо. Я прочитал, — с упреком в голосе высказался Таласов. – Будто побывал в обездоленном доме.

Ершов промолчал, ибо Борис Леонидович оказался прав. Он произнес:

— Мэл Григорьевич, вспомните историю о странной девочке.

— Света? – Таласов кивнул. – Так это для нее?

— Для нее.

— Чем она ценна?

— Она. Не знаю, но у товарища Шатаницкого есть чутье на всё, я бы не сказал таинственное, скорей непонятное. Хочется разобраться в этом. Возможно, история девочки – пустышка. История, которая яйца выведенного не стоит, будет нами забыта, но, чтобы не стрелять в молоко, мы совершим благое дело: найдем для сироты весьма правильных родителей. Кстати, о правильности. Ваши докладные записки, о которых я высказался выше, обездолены, поскольку лишены содержания, мяса, назовем этот так. В них много общих мест.

— Я просто не знал, что искать. Или вернее, на чем заострить внимание.

— И поэтому вы… — Таласов сделал паузу. – Вы написали вот это. – Он разложил записки в виде мозаики и пробежал по ним рассеянным взглядом. – Вы написали много, очень много. Слушайте. Идеологическая подкованность. Членство в партии. Участие в общественной работе при отсутствии серьезных дисциплинарных взысканий. Рассматриваемый кандидат активно участвует в жизни коллектива. Член профкома. Каждый год успешно проходит переаттестацию. Профессиональные навыки. Добросовестное отношение к трудовым обязанностям. Рационализаторские предложения, ну, которые, безусловно, успешно внедрены в производство. Не чурается общественной жизни коллектива. Поощрения. Состоит в редколлегии стенгазеты. Организация субботников. И так далее, и тому подобное. Коротко говоря, вы представили мне пять бездетных пар. – Таласов зачем-то показал раскрытую пятерню. – Супруги имеют чистую биографию. Настолько чистую, насколько это возможно. Фамилии, соответственно, следующие: Волковы, Шорины, Гожевы, Алиевы, Бортниковы. А теперь вопрос для вас. Кого бы вы лично выбрали, смотря на то, что они плюс-минус одинаковы? Хотел бы услышать аргументированный ответ.

— Гожевы.

— Отлично. – Таласов выбрал нужную докладную записку, а остальные сложил вместе и убрал в стол. – Гожев Владимир Игоревич. Гожева Мария Петровна. И ваш аргумент будет?..

— Он очень прост. Потому как все пять пар близки, то я выбрал Гожевых, исходя из места прописки и фактического места проживания.

— Поясните.

— Гожевы живут в шаговой доступности от Сокольских. Проще контролировать. Уж извините, конечно, если вам покажется это чересчур рассудочным.

— Не стоит извиниться. Я как-то не подумал, а вы… Гожев Владимир Игоревич – главный метролог, состоит в партии, возглавляет профсоюзную организацию предприятия. Гожева Мария Петровна – домохозяйка. То есть не работает.

— У нее есть доход. Шьет на дому по заказу. В основном одежду на детей.

— Симптоматично. Своих детей им, действительно, не хватает. Что ж, Мэл Григорьевич, остановимся на этих супругах. Осталось найти Свету.

— А она где?

— Думаю, ее перевели в детдом. Скоро найдут.

Таласов хотел добавить в конце, что «поисками занимается Шатаницкий Анастас Ильич», но промолчал.

Во-первых, «поиски» излишне громкое слово, когда все на ладони и всё очевидно: главврач примет решение отправить Свету в лучший детдом, раз Шатаницкий явно вызвал настороженность медперсонала.

Среди детдомов есть благополучные и неблагополучные учреждения. Хорошая и плохая репутация – ее никто не отменял. Сарафанное радио работает безотказно.

Во-вторых, зачем? Зачем загружать Ершова излишней информацией, так как она пока никак не влияет и не искажает всей картины. Вот если жернова событий медленно провернутся и встанут иначе, тогда стоит задуматься, а сейчас? Нет смысла. Пускай Мэл Григорьевич сосредоточится на Гожевых и Сокольских.

Состояние ожидания порождает тревогу. Ожидание изменений – походит отчасти на дурное предчувствие, ибо, как говорили на востоке, чтоб тебе жить в эпоху перемен, придавая словам свойство проклятия. Отчего изменения должны быть губительны, не ясно, но в устоявшемся мире любое шевеление, под собой не подразумевающее разрушительный импульс, всё равно будет трактоваться как вызов, как дерзость.

Это понимал Таласов, но не желал выпускать ситуацию из-под контроля. Какие беспомощные слова: «не выпускать ситуацию из-под контроля»! Не являются ли люди, постоянно погруженные в мировые новости, в новости о событиях, что происходят в СССР, упорно смотрящие выпуски информационной программы «Время», людьми стремящимися контролировать ситуацию, которую они не контролируют. Какое знаковое название – «Время» – для передачи. Можно ли управлять временем, если человечество даже не знает, что оно такое?

Сентябрь 2026г.