Другой берег (1962-66гг.)

— А ты представь, что мы уже встречались с тобой именно здесь и сейчас, но в параллельной вселенной, правда, были иными, — произнес Шатаницкий.

— Не понял, к чему эта фантазия? – спросил Соловьев.

— Просто.

— Думаешь, мы обречены идти рука об руку?

— Я только размышляю над тем парадоксом, который никак не дается моему примитивному уму. Ведь ты не должен был меня найти, ведь мы случайно пересеклись несколько десятилетий назад – видели друг друга издалека, даже поговорили, но что с того, а теперь посмотри… – Шатаницкий развел руками, указывая на людей, что сидели за столами.

— Может, вселенная так захотела?

Анастас Ильич задумался и, будто ища положительный ответ на вопрос собеседника, сосредоточенно стал изучать зал кафе «Встреча», который пустовал наполовину. Он переводил цепкий взгляд с одного посетителя на другого, особенно уделяя внимание тем столикам, где сидело по два и по три человек. Простая мысль коснулась сознания, точно лепесток зеленого огня: «А ведь здесь те, кто договорился встретиться, в отличие от нас, мы-то случайно перекрестили собственные судьбы, так ведь?».

Мироздание молчало, будто отстранилось. Или оно еще как «причем». Возражения в стиле маргинальных элементов общества – я не при делах – были б неубедительными. Название кафе, как печать с заклятьем, соединяло людей.

— Кстати, — вымолвил Шатаницкий, — Как тебя звать, если не секрет?

— Не секрет. Соловьев Сергей Сергеевич.

— Три «с». Не хватает в конце «р».

— К чему эта ирония?

— Выйдем в курилку?

— Никто же не услышит нашего разговора. Никому не интересно.

— Лишние глаза, точнее уши.

— Ну, ладно, пошли.

Они поднялись из-за стола и отправились к туалетам, где было оборудовано место для курения: небольшое помещение отделанное кафелем, что за истечением лет пожелтел, а еще висели пара зеркал и чаша для окурков, стоящая на трех длинных металлических ногах.

Они закурили.

— Как ты можешь курить эту гадость? – спросил Соловьев, резко выдохнув табачный дым.

— Ты же знаешь, всё восстановится. Я пытаюсь получать удовольствие от жизни. – Шатаницкий затянулся, пыхнул вверх сизым облаком, выпячивая нижнюю губу и, глянув на тлеющий кончик сигареты, продолжил: — Первый вопрос задаю я, хорошо?

— Валяй.

— Зачем ты здесь?

— Тебя искал, что бы спросить: ты, действительно, мой отец?

Шатаницкий округлил глаза, словно у него перехватило дыхание, и он пытается справиться то ли с приступом неописуемого ужаса, то ли старается подавить подкатившую волну гомерического хохота.

— Пф-ф… Да-а, — выдохнул Анастас Ильич. – Неужели ты до сих пор задаешься такими ненужными вопросами? Вопросами риторического свойства. Не будь во власти ригоризма. Да, я твой отец, и что? Кстати, почему тогда не спросил? В нашу первую встречу?

— Были сомнения.

— Странный вы, товарищ Соловьев, но все-таки, что ты хочешь от меня услышать конкретно?

— Зачем ты бросил нас с братом?

— А брат тоже задается подобным вопросом?

— Он давно умер. Он оказался смертным.

— Отвечаю: я хотел путешествовать.

— А вместе нельзя было путешествовать?

— Понимаешь, когда осознаешь свою силу, ну, или, вернее говоря, осознаешь особое свойство собственного организма, то тебе никто не нужен. Люди весьма способны к совместному проживанию и к общению друг с другом, но не потому, что у них предрасположенность к этому, просто они боятся одиночества. Я хотел путешествовать один.

— То есть, ты не боишься одиночества?

— Глупо бояться неизбежного.

— Предположим. Моя очередь задать вопрос.

— Ты, вроде, задал вопрос. Хотя, черт с тобой. Задавай еще.

— Цель твоих путешествий?

— Сейчас мне не интересен этот мир, ибо вижу миллиарды людей, что не замечают тихой смерти человечества. Теперь я ищу ключ от вселенной, ключ, который открывает дверь в иные измерения. Хотелось бы увидеть их.

— И как, нашел ключ?

— Это тебя не касается.

— Значит, нашел. Ладно, я не буду настаивать.

— Мне бы хотелось, товарищ Соловьев, чтобы мы больше не пересеклись, а для этого вам придется покинуть город.

— Ты не можешь меня заставить.

— Меня не интересует твоя воля и твои желания. Ты должен покинуть город. Точка.

Сергей посмотрел на Шатаницкого и ничего не смог прочитать по его лицу. Оно было мертво, как может быть мертво лицо покойника. Со многими людьми Сергей пересекался в своей жизни, и остались от них смутные образы. Кто-то запомнился лучше, благодаря ярким чертам личности, но когда сознание его случайно вылавливало эти личности из глубин истории, он вдруг с ледяным спокойствием осознавал, что большинство уже мертвы, что с ними он никогда не встретится, потому как они остались по ту сторону зеркальной поверхности, называемой смертью. Единственный человек, с которым он мог бы встречаться чаще всего – отец, или Шатаницкий Анастас Ильич, или неважно какое имя отец мог присвоить, но с ним он желал бы по возможности меньше встречаться. Вначале Соловьев мечтал узнать о его жизни, теперь сердце опустело как брошенный дом, и внутреннему взору открылись размеры трещины, образовавшейся в пространстве и времени, что развела их по разные стороны бытия. Он не хотел, но понимал, что встреча по закону больших чисел может случиться вновь, и вот она произошла. Теперь во второй раз.

— Ладно, съезжу на Байкал, — проговорил Соловьев.

— Зачем?

— Давно собирался в те края.

— Отличная идея, — похвалил Шатаницкий.

Он, затушив сигарету, решил закончить беседу:

— Прощайте, товарищ Соловьев.

— Погоди.

— Что еще?

— Хотел спросить, откуда такая фамилия?

— Шатаницкий? Это провокация, сам понимаешь, но ее, скажем так, я позаимствовал у одного советского писателя. Есть в его романе герой с такой фамилией.

— И писатель тебе разрешил ее взять?

— Так я и не спрашивал, а он и не знает. Но пройдет время, сменю. Ладно, прощай.

Он вышел из курилки.

Соловьев ничего не ответил. Он долго смотрел на тлеющую сигарету в пепельнице, видел как дым, обволакивая невидимые преграды, медленно змеился и ускользал, растворяясь в воздухе. Больше всего на свете Соловьеву хотелось убить отца, но поступок ничего бы не решил. Он предчувствовал, что эта встреча будет холодной и неприятной на физическом уровне, и общение близких родственников оказалось похожим на трение друг о друга двух листов наждачной бумаги. Близкие родственники? Скорей уж, безликие друг другу родственники. Самые близкие генетически, но самые далекие – чужаки настолько, будто с разных планет.

Он вышел в зал. Стол, за которым они сидели, еще не прибрали. Появился официант. Соловьев расплатился без сдачи за обе части обеда и покинул заведение, злясь на Шатаницкого за его неприкрытую ложь. Получалось, отец никогда просто так не путешествовал, он всегда искал ключ и, кажется, нашел его. Недаром же, следя за ним, он замечал отца всегда в одном и том же месте. Это был один и тот же дом, один и тот же подъезд, и имелась твердая уверенность, что Шатаницкого интересовала одна и та же квартира. Он наблюдал за отцом на расстоянии, не желая сближения, но у Анастаса Ильича, видимо, нюх на слежку, и всё сложилось так, что они опять пересеклись. Имелось подозрение у Соловьева, что Шатаницкий сам подстроил встречу, хотя выглядела она естественной, но не может сам мир быть естественным, если он допустил появление двух бессмертных. Неприятная мысль из далекого прошлого коснулась сознания, и он ее сразу отбросил: «А если бессмертных больше, не два человека?».

Соловьев долго следил за отцом, отстранял эту точку пересечения судеб, но наконец-то, решился и зашел вслед за ним в кафе «Встреча», ибо ощутил, как его затягивает воронка зыбучей неизбежности. Зашел, чтобы поговорить, не ведая с чего начать беседу и как вывести отца на чистую воду, но отец не стал раскрывать всех карт. Это было ожидаемо, не смотря на мутное мерцание ускользающей надежды на откровенность безликого родственника.

И вновь Сергей остался один. Теперь он стоял на улице, осматриваясь, машинально ища отца, затерявшегося в толчее.

За минуту до этого Анастас Ильич только один раз искоса бросил взгляд на кафе «Встреча», но ничего не увидел, затем, мысленно махнув рукой, быстрым шагом направился к автобусной остановке.

Дождавшись нужного маршрута, сел на него. Пассажирский транспорт направился в верхнюю часть города, находившуюся по другую сторону широкой реки. Шатаницкий безмысленно смотрел в окно всю поездку, и поэтому время для него пролетело быстро. Он не следил за происходящим на улицах города. Все передвижения и смены мест остались за мутным стеклом сознания, которое проснулось лишь к концу пути. Дальше, сойдя на своей остановке, Шатаницкий отправился домой.

В квартире он жил один. Он давно завел традицию одиночества и за свою бесконечно долгую жизнь только раз переплел судьбу с женским полом. От этого переплетения и появились двое сыновей, которых он покинул, поняв, что он не такой как всё человечество на Земле, но также поняв, что, если великая природа допустила возможность жизни такого существа как он, значит, она – жизнь его – не является случайностью. Вначале имелось бессмысленное бегство от себя – уход из семьи. Затем родилась идея бездушного бога, некоего игромана, что бросает кости случайным образом и за этим бросанием не виделось целей, ибо сам процесс игры, а не результат, доставлял удовольствие бездушному богу. Сейчас Шатаницкий сказал бы: «Тот бог – есть генератор случайных чисел», а генератор это всего лишь механизм. Он, встроенный в процесс рождения случайностей, на самом деле максимально отрешен от процесса, потому что механизм ограничен своей функцией, а дальше… Дальше Анастас забыл об этой странной идеи. Она показалась ему смешной и наивной, даже больше смешной, чем наивной. Ведь Шатаницкий неслучаен – так он однажды подумал о себе в третьем лице. Должен существовать ключ к пониманию смысла его бытия, и смысл явился во сне. Кто бы мог поверить, что сон даст ключ ни как метафору, а как простую вещь, которой открывают двери вселенной. Объяснялось всё очень просто: однажды дверь открылась, и из притвора подул ветер иных измерений, что занес Шатаницкого в этот мир – так обозначилась прочная связь с дверью, замком дверным и ключом, открывающим дверь, а раз случился вселенский сквозняк, значит, он может возникнуть опять, и тут Шатаницкий будет во всеоружии. Надо найти ключ, но он с рождения был в связке с Анастасом Ильичом, правда, тогда его не звали Анастасом, а как звали – не запомнил, точнее, намеренно забыл первородное имя. Шатаницкий интуитивно шагал к своей цели, прислушиваясь к металлическому звону ключа внутри, погружаясь всем существом в этот звук, поэтому он не оглядывался по сторонам, тем и совершил ошибку. Случайно (вот тут уж точно случайно без тени условности) увидел своего сына. Он увидел его издалека. Это короткое пересечение взглядов оказалось сильнее всех бесед и прощаний, случившихся чуть позже. Они узнали друг друга, но, не смотря ни на что, каждый из них по своей причине не сделал шага на встречу друг другу, опять же не смотря на взгляды и разговоры. Разговоры стали вербальной маской, за которой скрылись подсознательные порывы. Соловьев объяснил тем, что у него имелись сомнения, что перед ним отец. Анастас Ильич объяснил дистанцию тем, что был не готов к такому событию. В любом случае, каждый из них нашел оправдание.

Шатаницкий открыл холодильник, достал сыр, нарезал его толстыми кусками и сложил на блюдце. Затем он вылил остатки красного вина в граненый стакан. Опорожнил стакан и медленно начал жевать сыр. В голове немного зашумело, но ему показалось, что это был шум железнодорожного вокзала, названия которого затерялось в прошедших годах. Вокзал, где они встретились. Это было то время, когда он носил имя – Эрик Нагльфар.

— Нагльфар? Я не ослышался?

— Нет. Вы все верно поняли. А вас как зовут?

— Зовите меня Виктором. Вы проездом?

— Да. Откуда у вас сомнения, что я не проездом? Я всегда путешествую.

— Может, вы в бегах?

— У вас буйное воображение. На основании чего вы пришли к такому выводу?

— С такой фамилией – Нагльфар – можно только скрываться. Это псевдоним, во-первых, а, во-вторых, я с вами встречался, кажется.

— Кажется, или встречались именно со мной? Хотя, вполне не исключаю такой возможности. Встреча в седой древности. Даже романтично звучит.

— Седая древность – точное определение.

— Поясните.

— Я очень долго живу на свете, и мне кажется…

— Опять это слово «кажется». Как долго вы живете на самом деле? И так ли важно сие? Но упреждая все ваши заверения, могу сказать, что вы отменно выглядите для своих… Сколько вам лет?

— Вы не поняли меня. Встречались мы с вами очень-очень давно. Позвольте рассказать одну историю. Она покажется вымыслом, но это случилось со мной, и вы были там, или так мне помнится, что вы там были. Память подобна существу, обладающему собственной волей, она порой играет в непонятные игры с человеческим сознанием, создавая странные переплетения в уме, но…

И Виктор неспешно поведал знакомцу историю из древнейших времен, когда люди жили родами и племенами и не знали о великих государствах и легендарных империях, и было семейство, в котором родились два брата. Один оказался смертным, а другой по неведомым причинам с рождения бессмертен, и отец их тоже был бессмертным.

— А вы в этом уверены, что отец… — с сомнением заговорил Нагльфар.

— То есть вы в моем бессмертии не сомневаетесь?

— Также как и в своем.

— Что?

— Я бессмертный. Увы.

— Почему «увы»?

— Потому что я не смогу доказать правоту своих слов. Всё, что я расскажу из своего прошлого можно почерпнуть из книг, а остальное выдумать на ходу, сверяя вымысел с общеизвестной правдой. Это как обточить кусочек мозаики, чтобы он встал крепко в нужную ячейку исторического полотна.

— А если я вам поверю? Хотя погодите. Вы помните меня? Может, мы всё же встречались?

— Возможно, наши пути пересеклись однажды, но я-то привык забывать. Ведь кем только не был. Я не всегда носил имя Эрик Нагльфар. Всё зависело от времени и места. Большинство своих ложных имен я стер из памяти. Последнее, которое приходит на ум, это Хоакин Мингес. Я служил капелланом в соборе Бугро-де-Осма в Сории. Прожил спокойную и неприметную жизнь, но, простите за неуместную шутку, нечистый попутал меня оставить след в истории. Я создал подробное жизнеописание людей той эпохи, а затем свиток спрятал в тайник. Зачем спрятал, не спрашивайте. Я сам не отвечу на данный вопрос. И знаете, где этот тайник? В филейной части одного святого изваяния. Я уже забыл, где это изваяние находится, и даже не могу сказать, сохранилось оно до наших дней, или нет. Но представьте, Виктор, закончится эра христианства, и статуя пойдет на лом, и в ней обнаружат мои записи. Забавно.

— А разве христианству придет конец?

— Ничто не вечно под луной. Великая эпоха древних греков и Римской империи канула в лету. Она превратилась в музейную пыль. Отчего же делать исключение для христианства?

— Зачем вы это мне поведали?

— Это реальный эпизод из жизни одного бессмертного, то бишь из моей жизни. Вы мне поверили?

— Действительно, трудно поверить.

— Вот видите. А я могу еще рассказать сцен из своей частной жизни, но не смогу подтвердить достоверность. Это странно. Это похоже на игру. Я могу жить вечно, но не могу, да и не хочу, если честно, оставить заметного следа в истории. Почему?

Виктор пожал плечами.

— Я думаю, дело в том, что большинство людей, что нас окружают, смертны, а значит в них сильно желание бессмертия. А как смертный может стать бессмертным? Только наследив в истории. Я же понимаю, что не умру, и нет во мне воли к историческому бессмертию. Вот в чем суть. Но бог с ней с сутью, меня ждут будничные дела, так что разрешите откланяться.

Виктор не остановил странного знакомца, не стал выспрашивать еще историй из его частной жизни, еще больше деталей, чтобы потом убедиться в физическом бессмертии Нагльфара.

Виктора грызли сомнения, что это был его отец, а он не решился спросить напрямую, но единственное воспоминание об отце – воспоминание об охоте на лесного зверя, где они вымазались грязью. Поэтому в памяти отпечатался простой образ: испачканное бородатое лицо и шкуры животных, закрывающие мускулистое тело. Эрик Нагльфар, выглядящий атлетом (мужское платье не смогло скрыть сего), был гладко выбрит и наружность имел то ли задумчивого поэта с застывшим взглядом, то ли живописца, то ли ученого-экспериментатора. На дикаря из древних времен герр Эрик не походил. Отец был смертным? А если Нагльфар не обманывал, и он на самом деле бессмертный, то откуда он? И сколько еще бессмертных странствует по Земле?

Шатаницкий встал из-за стола, подумал о Соловьеве, подумал о двери, которая открывает проход в иное измерение. Он не хотел останавливаться. Залечь на дно и выждать? Слишком был велик соблазн провернуть механизм замка и покинуть этот мир, даже, предположил он, не смотря на то, что Соловьев следит за ним. Нужно решиться все-таки и перебраться на другой берег. Может, там он возьмет власть в свои руки, и не будет прятаться от Соловьева? Конечно, интересно родиться в серебристом лотосе, ожидая чуда от мироздания, но Шатаницкий давно не верил в чудеса, а верил в собственное действие, а серебристый лотос – метафора его рождения, которого Анастас Ильич не помнил, но и любой смертный не помнил своего рождения. Любой человек, казалось, всегда существовал здесь.

Поэтому нужно взять судьбу в руки, собрать в кулак всю силу и возможности и стать самим собой, то есть стать роком, стать неизбежностью.

Ключ лежал в ладони Шатаницкого, ключ метафорический и физический.

Анастас Ильич приехал на место. Зашел в подъезд. Стал подниматься на второй этаж, и, шагая по ступеням, боковым зрением заметил знакомую спину. Это не хозяйка квартиры, не Анастасия Семенова, днем она работала в аптеке кассиром. Соловьев. Шатаницкий ожидал этого, и ничего не колыхнулось внутри, он лишь отметил на дне души маслянистую пленку, тускло отсвечивающую в почти кромешной тьме. Ни удивления, ни гнева, но он придал голосу раздражения:

— Соловьев. – Тот обернулся. – Я же приказывал.

— Не можешь ты мне приказывать, даже если ты мой отец.

— Вновь сомнения, вновь пустые слова «может» и «кажется»?

— Просто тебе не хочется верить…

— Верить во что? Ладно. Раз пришел, значит, пошли. – Шатаницкий показал ключ. – Откроем эту дверь и покончим, верно?

Соловьев захотел противоречить отцу, попытался мысленно противопоставить себя ему, чтобы отречься от него, получить взамен свободу, лишить себя смысла существования, чтобы найти новый смысл, но не смог перечеркнуть несколько тысяч лет жизни.

— Откроем? – уточнил Шатаницкий.

— Как это работает? – задал нейтральный вопрос Сергей Соловьев.

— Очень просто. У хозяйки этой квартиры имеется ключ, но он открывает физическое, скажем так, пространство, а мой ключ открывает метафизическое. Ключ мой не подошел бы к физической скважине, а вот к метафизической… Ну, ты понял. То есть мы зайдем внутрь. Внешне обстановка ничем не будет отличаться, но мы будем изолированы от физического плана, находясь в метафизическом состоянии. Об этом я узнал из собственного сна.

— А ключ? Не из сна же ты его извлек?

— Именно. Из сна. Он приснился мне, а после пробуждения я обнаружил его у себя.

— Нагромождение абсурда. Логика отсутствует. Я тебе не верю.

— Пойми, мироздание захотело, чтобы я получил вот именно этот ключ. – Шатаницкий вновь показал его. – Неужели ты думаешь, что мироздание пронизано логикой и рассудочностью? Нет, оно хаотично, а логика является его маской, за которой оно скрывает свои истинные намерения.

— А тебе оно решило открыться?

— Если ты не веришь мне, то иди домой, а если…

— Короче, открывай дверь, а то кто-нибудь выйдет на шум и нас примут за воров.

Ключ быстро вставили в скважину. Приглушенный металлический хруст, и Соловьев с Анастасом Ильичем вошли в прихожую. Шатаницкий тихо прикрыл дверь за собой. Сергей нашел выключатель и зажег свет. Стало ясно, что либо отец сам впервые открывает дверь мироздания, либо он обманул, что он в этом дока, но обман показался таким несущественным, что цепляться к нему и размышлять оказалось глупым. Квартира как квартира, но она пустовала: ни людей, ни мебели, ни иных предметов интерьера, ни мелких элементов декора, что могли выдать характер владельцев. Все комнаты были обезличены, стерта с них вся индивидуальность, словно пыль со всех поверхностей, будто тот, кто сотворил это, вздумал лишить пространство истории. Ведь по слоям пыли, по следам изношенности, по окислам можно судить о прошедших годах, но здесь не оказалось времени, оно высосано будто воздух из-под стеклянного колпака, точно ученый-экспериментатор решил поставить опыт с воздушным насосом, а место птиц место заняли Шатаницкий и Соловьев.

— Дышать трудно, — произнес Соловьев.

— Да. Соглашусь, — ответил Анастас Ильич, осматриваясь по сторонам.

— И куда дальше. В окно?

— Неуместно шутите, товарищ Соловьев.

— Но что ты предлагаешь?

— Во сне я видел это. – Шатаницкий указал на лимонно-желтые бархатные занавески в углу.

За ними находился вход в кладовку. Черный выключатель не работал. Внутри темно и пахло привычно пылью и старыми вещами. Здесь будто время присутствовало. Кладовка была пуста.

— А ты не думал, что мироздание обманывает тебя? – спросил вдруг Соловьев.

— Зачем?

— Сам же сказал, что логика это маска.

— Когда входишь в кладовку, занавески лучше не трогать, — не слушая сына, начал вслух рассуждать Шатаницкий. – Следовательно, я захожу внутрь и оказываюсь…

— Где?

— Там, где надо. Неважно где. Главное, подальше от тебя. Вот, например, вы, товарищ Соловьев, куда хотите отправиться. На Байкал?

— Это я так сказал…

— Для отвода глаз?

— Да. – Соловьев, окинув взглядом занавески, продолжил: — Ладно, теперь уж точно, прощайте, товарищ Шатаницкий.

— Что?

Но движение Сергея оказалось таким стремительным и внезапным, что Анастас Ильич успел только протянуть руку, и пальцы поймали желтый бархат. Анастас распахнул занавеси. Жидкий свет проник в кладовку. Она оказалась пустой.

— Надо же! Сработало? – сам себя спросил Шатаницкий.

Он был рад избавиться от сына, от помехи на пути бесконечных путешествий, но шевельнулась мысль: «А если он не переместился? А если мироздание избавилось от него? Если так, то оно может избавиться и от меня».

«Поджилки затряслись» — выражение-клише из плохой литературы. Как так? Дрожать за собственную жизнь? Чем она хороша и дорога? Чем дороги эти тысячелетия, прожитые в тумане? Поскольку многое Шатаницкий забыл, многое он намеренно выкинул из памяти, то зачем бояться? Сам стремился вот к этому: лимонно-желтые занавески, скрывающие неприметную кладовку.

Он долго желал покинуть этот мир и оказаться на другом берегу. Единственный шанс (шанс ли?) предоставило само мироздание, но Анастас колебался. Он стоял на скалистом утесе, внизу плескался космос подобный неведомому морю и, если прыгнуть вниз, то назад дороги не будет. Есть два варианта. Первый: шаг вперед. Второй: шаг назад. И Шатаницкий сделал шаг вперед, сомкнув за спиной ткань занавесок, будто сшил ткань пространствовремени и… Ничего не произошло. Был полумрак. Всё также пахло пылью и старыми вещами. На полу он заметил большую книгу, машинально открыл ее, но внутри не оказалось ни осмысленных рисунков, ни текста. Имелся травяной узор на каждой странице: чередовались черные и темно-зеленые полоски. Ясно, что мироздание кинуло ему еще одну подсказку. Если этот фолиант невозможно забрать с собой, то нужно найти его. Анастас Ильич глянул на занавешенный вход, он отсвечивал желтым светом. Шатаницкий решил подойти ближе к свету, чтобы лучше рассмотреть узоры в книге, отпахнул занавеску, и в это мгновение исчезли книга, кладовка, занавески – исчезло всё, мелькнули незнакомые лица, их было немного, но главное он увидел открытый чемодан, из которого незнакомец достал ту самую книгу и спрятал в сейф. Анастас Ильич подумал о власти, которой обладает незнакомец и пожалел, что нет у него той же власти, как у незнакомца, что не может он владеть этим странным фолиантом, а он бы всё отдал, чтобы изучить таинственные узоры на страницах. Затем всё пропало. Шатаницкий стоял перед большой водой.

— Вот черт! – выругался Анастас.

Мироздание обмануло его. Он остался в том же мире. Он мечтал оказаться на другом берегу. Другой берег был метафорой иного мира. И сейчас (получай наивный человек!) Шатаницкий стоял на берегу озера Байкал. Он не верил, что мироздание не понимает образов, метафор и аналогий, рожденных человеческим разумом, а другой берег был и образом, и метафорой, и реальным физическим объектом, заключающим в себе надежду на новое, возможностью начать жизнь из иной точки пространства и времени, возможностью избавиться от сына; мироздание, кажется, посмеялось над ним.

Кажется? Опять это бессильное слово, которое могут использовать только бездари от литературы, когда им нечего сказать, но чтобы предать многозначности своим опусам, они вставляют словесных паразитов, захламляя язык ненужными элементами, добавляя многоточия. Так порой человек – мещанин в мыслях – тащит в свой дом всё подряд, создавая иллюзию жизненности и сложности собственной личности, но никакой личности нет, он мертв изначально, он никогда не рождался, он существовал только как тело, то есть ел, спал, испражнялся и копировал социальное поведение.

— Мироздание, – прошептал Шатаницкий.

Пусть его закинуло сюда. Мир знаком. От голода он не умрет, все-таки бессмертный, но как вернуться обратно к городской цивилизации? Хотя сочетание «городская цивилизация» избыточно, ведь «цивилизация», если знать происхождение слова, подразумевает под собой город, городских жителей, это позже цивилизованный человек стал синонимом образованного и просвещенного индивида, как и слово гражданин. Оно имеет сейчас политический окрас, хотя, по сути глубинного смысла, гражданин и горожанин равнозначны друг другу. Град. Город. Бюргер. Буржуа. И так далее.

Шатаницкий остановил поток мыслей и сфокусировал внутренний взор только на одном вопросе. Он представил его в виде плаката: белое широкое полотно и текст черными буквами: «Где ближайший населенный пункт?». Никто не спорит, что двигаться можно куда угодно, раз являешься вечным странником. Куда-нибудь обязательно придешь. Широкие грунтовые дороги ведут в поселки и города, и Анастас пошел по такой дороге.

Спустя долгое время Шатанцкий застыл перед неправильным перекрестком похожим на пыльный цветок с лепестками бесконечной длины. Прямо? Налево? Или направо? Он выбрал прямой путь, и когда перекресток оказался за спиной, удалившись метров на пятьдесят, внезапно кто-то шепнул на ухо: «Таласов Борис Леонидович». Шатаницкий остановился от неожиданности и обернулся. Вдали желтело пятнышко пыли – автомобиль. Анастас начал голосовать. Машина шумно притормозила.

— Вас подкинуть? – опустив стекло, спросил водитель.

Странный вопрос. Конечно, подвести, раз поднял руку.

— Вы Таласова не знаете? – спросил Шатаницкий.

Шофер отрицательно промычал в ответ и добавил:

— В первый раз слышу. Кто это? Ваш знакомый?

— Да. До города далеко?

— Город. Громко сказано. Но если поднажать, то в час уложимся. Садитесь.

Анастас сел рядом с водителем.

— Давно загораете?

— Что?

— Ну, ждали меня долго?

— Нет.

— Повезло. Вам в город куда?

— В ближайшее отделение милиции, — произнес Шатаницкий и удивился собственным словам.

— Ясно. Как звать?

— Анастас.

— Редкое имя. Валера. – Водитель протянул руку. Анастас пожал ее. – Вы тут по делам?

Шатаницкий кивнул. Авто тронулось с места и, набирая скорость, понеслось по широкой дороге. Справа и слева были пустоши. Это напомнило Шатаницкому метафизическое воплощение квартиры с желтыми бархатными занавесками, за которыми огромная пустая кладовка, застывшая вне пространства и времени и все-таки пахнувшая временем.

— Я с Байкала. По делам. Исследователь, – отчеканил Анастас.

— Геолог?

— Нет. Археолог, скорей.

— Понял. От группы отстали?

— Да. Был спор по научной теме. Они уехали, а я тут куковал, у озера. Думал, выиграть спор. И думаю, что уже выиграл. Они у меня еще попляшут. Говорят, не было такой материальной культуры, ага, предметов не было. Как же! Не было. Ничего. Разберемся.

Шатаницкий еще что-то говорил. Врать было легко и приятно, тем более слушатель попался благодарный: кивал и не прерывал словесного потока.

«Выверт мироздания, похоже, не обман», — спустя час рассуждал Анастас, сидя в отделении милиции и ожидая, когда его позовет дежурный.

Это только на первый взгляд показалось, что он остался там же. Нет, не тут-то было, заблуждение, ведь сам же сказал Соловьеву о маске здравого смысла, которую надевает вселенная, чтобы скрыть свою алогичность и ненормальность. Первые поверхностные рассуждения и выводы – и почудилось, что ничего не поменялось, но, присмотрись и увидишь так называемую реальность под иным углом. Она предстанет не тем, чем кажется в первые мгновения бытия, и само слово «реальность» есть насмешка и издевка мироздания, потому как, сколько глаз, столько и реальностей, и в каждом глазу по зрачку, окруженному радужкой, в каждом глазу самобытная природная оптика, что ни разу не повторяется. Шатаницкий увидел, как мир треснул, ткань мироздания разошлась во множестве мест, перемешалась и быстро сшилась по-другому, но он заметил белые грубые нитки, которые сдерживали от расползания лоскуты реальности. Иное измерение существовало, и оно было одним из вариантов мира. Внешне ничего не случилось, но крошечные кирпичики вселенского здания выпали кое-где и поменялись местами, не нарушив архитектурной гармонии целого строения. Это был хитрый ход со стороны мироздания: измениться существенно, но и в тоже время остаться самим собой. Так что неважно, кем ты являешься или мнишь себя в этом мире, ты часть его, часть целого. Может ли часть изменить кардинально целое, может ли часть соревноваться с целым? Нет. Будь кем угодно. Будь исполином с мускулистыми гигантскими руками, тогда положи руки на колени и сиди тише камня. Будь ясновидцем, глаза которого видят всё, преград не ведая, тогда закрой глаза, сомкни веки плотно-плотно и прозреешь в простую суть мироздания: подчинить его ты себе не в силах. Ты можешь временно оказаться на вершине – муравей, взобравшийся случайно на холмик жизни, но скоро ты уйдешь с него. Сколько было этих муравьев, завоевавших полмира или весь мир, но потерявших всё: время, пространства, деньги, жизни. Конечно, они оставили след в истории, намеренно промяв реальность под себя, но неизгладимый след их остался как назидательный знак, говорящий, куда может привести человеческая глупость. Вселенная не безгранична, а вот глупость – да. Она и толкает муравья…

— Говорите, – сказал дежурный.

Анастас посмотрел на погоны дежурного, но произнес только:

— Товарищ милиционер, я Шатаницкий Анастас Ильич. Мне нужно связаться с Таласовым Борисом Леонидовичем. Больше ничего сообщить не имею право.

Дежурный поднял трубку и, недоверчиво смотря на посетителя, нажал на вызов.

— Товарищ старшина, докладываю. В дежурной части ожидает Шатаницкий Анастас Ильич. Так точно. Шатаницкий. Анастас. Ильич. Просит связаться с Таласовым Борисом Леонидовичем. И никакой другой информации не желает предоставлять. Та-ла-сов. Так точно. Я тоже так считаю.

Дежурный положил трубку и произнес:

— Если нужен Таласов, вам придется подождать. Вы задержитесь у нас надолго до выяснения. Вы это понимаете, товарищ Шатаницкий?

— Конечно. Я готов ждать сколько угодно.

— Вот и отлично. Ждите. Надеюсь, что до него дозвонятся быстро.

— Почему?

— Ну, вам-то лучше знать, почему желательно быстро.

Анастас кивнул и вернулся на место.

Видимо крючок с ярлычком «Таласов», закинутый наугад, попал в цель: пошла поклевка. Неясно, легко ли удить рыбу на открытой воде, тем более, если вода мутная? Но то, что милиция среагировала определенно на фамилию, которая ранее внезапно прозвучала в голове Шатаницкого, говорило в пользу иного измерения. Оно возникло. Мироздание чуть поменялось, не изменяя себя, но все эти люди – люди на улице, в отделении милиции и в других местах – не заметили перемен. Для них рокировки кирпичей вселенной не существовало. Даже он – Анастас Ильич – не заметил ее сразу, только ощутил постфактум как эхо в сознании. Он также был муравьем, блуждающим по лесным тропкам и не заметившим вначале, что кто-то поменял местами палые травинки, потому как инкогнито универсум не нарушила базовых физических законов. Она никогда этого не делает, и если мерещится, что так делает, стоит перепроверить научный багаж. Скорей всего, он устарел и покрылся пылью, а некоторые предметы необходимо выкинуть из багажа, а новые создать и положить в копилку. Шатаницкий вспомнил о глупом опыте человечества с двумя щелями, где электрон мог иметь волновую или корпускулярную природу в зависимости от наблюдателя. Неужели не догадались сразу, что внося в опыт фиксирующее устройство (неважно что: технический прибор или человеческий глаз), они меняют начальные условия опыта. Электрон сверхмалая частица, и влияет на него даже незначительное изменение, но дело было не в чистоте эксперимента, а в том, что он породил ошибочную гипотезу о суперпозиции, и кот, который одновременно и жив и мертв, хорош для фантастической литературы, но не для науки. Кот или жив, или мертв. Третьего не дано. Квантовая запутанность – ошибка, а многомировая интерпретация вселенной – мультиверс – еще один шаг в сторону от здравых идей. Так можно доболтаться до субъективного бессмертия, которого, естественно, не существует. Не будешь ты перепрыгивать с одного вселенского поезда на другой, сохраняя бесконечно собственное бытие. Человек остается в одном поезде, в нем он и умирает. Многовариантновсть миров – глупая выдумка, и теория вероятности не причем. Она есть только для человека; мир в глазах смотрящего; не создает вселенная ответвлений, когда достигает точки полифуркации, она шагает по одной линии, и иной вариант развития событий присутствует лишь в человеческой голове как вербальная форма, не имеющая физического (или иного) продолжения.

Нет суперпозиций, нет мультиверса, но имеется человеческое заблуждение и недостаточность знаний. Есть только маска на лице мироздания, сквозь которую оно светит на нас потусторонним светом и маска эта – универсальные законы, действующие повсюду, преодолеть и оспорить которые никто не в силах.

Анастас Ильич понял, что великие мужи прошлого: Александр Македонский, Наполеон, Чингисхан, Тамерлан и прочие персоны – неудачники. Они хотели быть потрясателями небес, а не смогли удержать даже земли под ногами. Можно быть королем мира, а можно и серым кардиналом бесконечности. Шатаницкий случайно проговорился и выдал часть своей реальной биографии, он действительно спрятал толстый свиток внутри изваяния, но он не сказал Соловьеву, что написал не совсем правду. Он рукописно приврал. Он немного манипулировал человеческим мнением, которое появится в будущем и обнаружит опус, подписанный неким капелланом Хоакином Мингесом. Серый кардинал – действительный правитель планеты, потому как он стратег, а все эти Александры и Наполеоны – тактики. Творя нечистую смесь, смесь правды с долей лжи, серый кардинал захватывает людей, мир подпадает под его власть, не замечая сего, ибо кто владеет информацией, тот реально владеет миром, при этом сам кардинал не желает быть обнаруженным. Ему не нужна публичная власть. Никто не только не знает и не узнает его имени, но даже где жил он и когда. Человечество находится в уверенности, что серого кардинала не существует. Нет даже бледной тени его или неясного следа, но влияние кардинала безгранично, потому что он манипулирует информацией не ради удовлетворения властолюбия, а ради желания сыграть. Желание тайной игры – вот истинный мотив серого кардинала. А вдруг, подумалось Шатаницкому, мироздание и есть тот самый магистр игры, и лучше уподобляться ему, а не быть как те неудачники, верно? И если так, если мироздание – магистр игры, тогда понятно, откуда эти «суперпозиция», «квантовая запутанность» и прочие неопределенности и парадоксы. Все они – манипулирование информацией со стороны мироздания. Манипулятивный слой является маской мироздания, а значит…

Но мысль осталась недодуманной.

Товарищ старшина появился в дежурной части и направился уверенной походкой к Анастасу. Тот поднял взгляд на сотрудника правоохранительных органов.

— Товарищ Шатаницкий?

— Так точно.

— Прошу следовать за мной.

Они прошли в рабочий кабинет, и Анастас Ильич ощутил запах залежавшихся перемен. Пора было откупорить консервы времени и выпустить изменения наружу, сделать очевидным то, что скрывалось. Пора, потому что срок хранения перемен вот-вот истечет. Не выбрасывать же их? Телефонная трубка, снятая с рычажков и лежащая на столе, оказалась той круглой жестянкой, которую вырезали из банки по окружности и отогнули.

Старшина, указав на аппарат, произнес:

— Товарищ Таласов хочет с вами поговорить.

Штаницкий взял трубку и осторожно проговорил в динамик:

— Алло.

— Здравствуйте, товарищ Шатаницкий.

Не смотря на официальность и канцеляризм приветствия, фраза прозвучала спокойно и уютно, будто ухо Анастаса коснулось мягкой подушки, и тело и мозг застыли в сладком предчувствии долгожданного сна.

Голос Таласова на том конце линии был облачен, то есть звучал из облака, состоящего из электромагнитных помех и будничного городского спокойствия.

— Борис Леонидович?

— Да, это я. Сразу упреждаю: не будем касаться байкальского дела. Закроем его. Я жду вас в Москве для нового задания.

— Правда у меня нет денег, — ответил Шатаницкий и посмотрел на старшину.

Тот сделал неясный жест рукой – махнул. То ли хотел сказать: «Не отвлекайтесь, товарищ», то ли: «Меня это не касается».

— Мы прежде переговорили с товарищем старшиной. Он согласился помочь. Вас доставят до ближайшего аэропорта, а там… Там я вас встречу в аэропорту.

— Хорошо.

— Пока всё. Разговаривать будем на месте. До встречи.

— До свидания, товарищ Таласов.

— Что же вы сразу не сказали, что выполняли задание Комитета? – спросил старшина, когда трубку вернули на рычажки.

Шатаницкий застыл в неловкой паузе, осознав перемены и смотря на аппарат. Телефонная трубка лежала на месте, значит, консервы времени опустошены, и перемены проглочены в срок, оставив послевкусие.

— Не посчитал правильным сообщать…

— Никто не просит рассказывать вас о деталях задания. Достаточно было упомянуть, и… — Старшина посмотрел на телефон. – И этим бы всё ограничилось. Мы бы проверили достоверность вашего заявления. Связались бы с товарищем Таласовым. Понимаете?

— Если я поставил вас в неловкое положение, приношу извинения.

— Не стоит. – Старшина выдвинул ящик стола и извлек чистый конверт. – Здесь, скажем так, ваши командировочные.

Шатаницкий хотел поблагодарить, но промолчал. Во-первых, он еще ощущал послевкусие перемен, и ему чудилось, что на языке тонкой струйкой шевелится новое измерение. Казалось, нужно распробовать его до конца и удивление от поворота истории, что придумала вселенная, пройдет. Во-вторых, он не знал, как действовать в такой ситуации органично и не нарушить непечатного уставного этикета.

Пришлось секунду спустя последовать за старшиной.

Служебный автомобиль отвез его в аэропорт.

Анастас не верил, что КГБ, точнее какой-то из его спецотделов, обладает властью и авторитетом. Он не раз слышал о мифической силе комитета и принимал всё на веру, но, видимо, оставался краешек сознания не доверяющий слухам. «Что-то здесь не так», — выскочила ненадолго одинокая мысль из темной чащи ментального шума. С иной стороны, мироздание, провернув трюк с заменой собственных кирпичиков, создало такую ситуацию, что в этом варианте чуть скорректированной реальности комитет обладает большим влиянием. Всё познается в сравнении, но Шатаницкому не с чем было сравнивать, так как раньше он не встречался с представителями этих государственных структур. Однако вопросы скоро разрешатся, скоро он сойдет с трапа самолета в Москве и его встретит Таласов. Имелась только одна проблема – Шатаницкий не знал в лицо Таласова.

Оставалось плыть по течению, веря и надеясь, что оно вынесет куда нужно. Анастас желал бы всё время сидеть на берегу и наблюдать за течением, это он и делал на протяжении столетий, наблюдал за тем, как плывут мимо него трупы людей, стран, империй, идей, религий и прочих исторических осколков. Теперь ему пришлось войти в реку и стать частью потока, стать историческим элементом – самая незавидная участь для любого здравомыслящего человека. «Если выгорит, — решил Шатаницкий, — и я останусь в потоке, то надо придумать, что делать дальше». Но сразу воскрес образ фолианта со странным травяным узором, который он видел при переходе в иное измерение. Эту книгу нужно найти? Или мироздание играет опять? Хотя оно всегда играет и создает ложные смыслы и цели.

Таласова обнаружить в зале ожидания было проще, чем думалось. Анастас в самолете десяток раз прокручивал в уме встречу как кинопленку, но кинопленка оказалась с фотобраком, и он не смог развидеть ближайшего будущего, но всё отпало: сомнения, варианты, рассуждения – они осыпались подобно шелухе, обнажив сердцевину, которая указала ему на взгляды, на то, что они должны пересечься. Ни единого слова не прозвучало, но взгляды… Две внимательных пары глаз красноречивей всего. Шатаницкий в мгновение осознал: перед ним Таласов. Это было как озарение. Удивительно, что миллиарды лет назад мутация, случайно породившая в одноклеточных существах светочувствительный белок, смогла продолжиться и создать сложный орган зрения, его люди назвали зеркалом души – расхожее клеше, но с ним не поспоришь.

— Здраствуйте, Анастас Ильич. – Они пожали друг другу руки. – Что ж. Давайте забудем о байкальском деле, как я уже сказал по телефону, ибо…

«Ибо я не знаю о чем речь», — мысленно закончил фразу Шатаницкий.

— Ибо руководство комитета не дало добро, — продолжил Таласов. – Непонятный объект на дне озера исполинских размеров, якобы инопланетного происхождения, но никто не уверен, что он искусственный. Возможно, это естественное образование на дне Байкала. Короче, предмет, названный Колесницей Богов, нам не дали исследовать, и перекинули наш второй спецотдел на другой объект. Вас, Анастас Ильич, привлекли лишь в силу того, что квартира, закрепленная за вами, находится в Горьком. Инцидент случился на археологических раскопках на территории Горьковской области.

— Ясно.

— С подробностями инцидента под названием «дитя в лесу» вы ознакомитесь в отделе. Мы не рискнули пересылать документы.

— Прекрасно понимаю почему.

— И кроме прочего, есть нюансы… Не буду распространяться. Проштудируете на месте.

— Хорошо.

— Да. Последняя новость.

Таласов извлек из внутреннего кармана безымянный конверт и протянул его Шатаницкому. Тот достал из конверта копию совсекретного сообщения. Оно начиналось со слов: «Исполняющему обязанности руководителя специального отдела №2 Таласову Борису Леонидовичу. Довожу до вашего сведения…» и далее суть записки заключалась в том, что некая историческая личность, известная в канонических, апокрифических и еретических религиозных текстах под именем Иисус Христос существовала. Факт историчности указанной персоны подтвержден римскими анналами и иными (нелитературными) документами. Далее шел короткий библиографический список (индекс) этих документов, большую часть названий которых Шатаницкий читал впервые, но судя по ним, это были западноевропейские источники.

Анастас вернул конверт.

— К чему это всё и что это меняет? – спросил он. – Это же не разрушит политический строй СССР?

— Нет. Я понимаю, к чему вы клоните. Официально Советский союз является атеистическим государством, но православная церковь не запрещена. Церкви открыты, в них идут службы, есть приходы, просто вера не приветствуется и не рекомендуется. Дело в ином. Я не могу четко сформулировать, потому как в моей голове это существует на уровне интуиции, отчего умозаключения кажутся неестественными и нелогичными. Получается так, что существовала историческая личность, некий великий философ, назовем его так, проповедник будущего утопического социального устройства, которое позже назовут царством божьим на Земле.

— Насколько я помню, Иисус сам произносил словосочетание «царство божье», или нет?

— Даже если и так, даже если это зафиксировано в многочисленных евангелистических текстах, мы должны трактовать это как исторические документы, то есть критически подходить к их содержанию. Я хочу донести другое. Если Иисус предложил трудный, долгий и, я бы даже сказал, духозатратный путь развития человечества, а человечество, казнив его, отказалось от этого пути, надеясь въехать в рай иным способом, то итог мировой истории ясен – конец истории человечества. Отсюда и возникает «Откровение Иоанна Богослова». И еще, более важный вывод: любая попытка построить идеальный мир одним человеком или группой лиц обречена на провал. Я высказываю крамольную мысль, но, как вы считаете, в ней есть здравое зерно?

— В этом есть здравое зерно, но я не понимаю до конца хода ваших мыслей. А как же христианская церковь? Она же наследница Иисуса, продолжательница его дел на Земле.

— Товарищ Шатаницкий, не будем лицемерами и признаемся сами себе, что христианство никакого отношения не имеет к палестинскому философу.

— Можно вопрос?

— Конечно.

— В информационной записке указаны иностранные источники, которые подтверждают историчность Иисуса. Откуда это? Мы работает с Европой?

— Нет. Списки получены нелегально. В США при ФБР имеется свой спецотдел подобный нашему, который занимается, скажем так, явлениями на грани разумного. Что-то из разряда очевидного, но невероятного. Из их спецотдела и произошла утечка. Так что, Анастас Ильич, передо мной руководством страны была поставлена задача ознакомить вас с этой информацией в обязательном порядке. Иисус, конечно, никакого отношения к делу «дитя в лесу» не имеет.

Что была за утечка Шатаницкому ненужно объяснять. Никакой утечки не случилось. Всё буднично: материалы оказались в руках советской разведки, и поскольку они имели особый характер, их и направили в специальный отдел за номером два.

Когда Таласов и Шатаницкий сели в автомобиль, ожидающий их у аэропорта, и всю дорогу потом Анастас думал о странной судьбе палестинского философа. Ведь он точно слышал о нем, но тогда не придал значения новости. На вассальной территории Римской империи – Иудеи – был казнен бродячий проповедник. Шатаницкий тогда склонился к мысли о том, что это проходное событие, человечество забудет об Иисусе, а двенадцать последователей – слишком ненадежная гарантия сохранения учения, но история сделал невероятный разворот: местечковая проповедь превратилась в одну из мировых религий. Как? Но Борис Леонидович все-таки прав, не смотря на то, что христианство выжило, закат человечества неизбежен.

— О чем вы так задумались? – неожиданно спросил Таласов Шатаницкого.

— Я думал о номере нашего отдела.

— Номер второй. Что с ним не так?

— Кто первый я понимаю, но почему номер два?

— Есть такая байка, видимо, рожденная в кулуарах. Изначальное название было «Специальный отдел Ч», где «Ч» означало «человечество», а эта буква при быстром написании похожа и на двойку и на рукописную маленькую букву «г», но всё это миф.

— Видимо, был поклонник тайных лож и закрытых клубов для избранных.

— Точно, — Таласов улыбнулся и посмотрел в окно. – Вот мы и на месте. Еще пара минут.

Шатаницкий воскресил имена, упомянутые в библиографическом индексе. Эти имена, подтверждающие существование Иисуса, он слышал и раньше, оттого и запомнились легко: Иосиф Флавий, Светоний, Корнелий Тацит, Плиний Младший, Игнатий Антиохийский и Климент Римский. Там имелись и другие имена, но припоминание прервал вопрос, который Анастас мысленно задал сам себе: «Является ли Иисус серым кардинал, даже если он и оставил значительный след в истории?».

Март 2026 г.