Кабан

Лето, тошнота, тревога.

Кабан

Он, как будто склонённый у воды кабан: рваная борода цвета полированной меди, узкие хищные глаза с густыми ресницами, вздёрнутый раскочегаренный нос. Смотрит на себя и дивится: «Где моя молодость? Стар уж стал, куда мне браться за оружьё-то?» Так и думал. Багровел закат, невыносимый закат, надоевший закат — темнело у него дома.

Встал да зарычал в своё оконное отражение:

— Ба-аушка!

Прибежала старушонка, жиденькая, с прялкой в руках, на сынка уставилась простодушными глазами.

— Что, сынок? — спрашивает.

А он, как кабан у воды…

Пошла рябь по глазам; не видит собственного лица, заросло! Пошёл брить. Стоит на бане и скубает лисью шёрстку. Вырвал волос — из поры кровь клубится. Порычал маленько, достал охотничьи спички и прижёг кровь — запеклась. Дальше мажется. Дух захватывает. Лицо перекошено, как осока. Старое и пугливое лицо, кому нужно такое? Принялся ковырять. Щёки себе все обжёг, покраснел, а он только и делает, что злобно, с соплями, похрюкивает в горло, а потом отхаркивает жёлтую комковатую херь.

— Агр! Сигары! — зарычал.

Баушка пришла, полотенечко принесла, ему тычет: бери, сынок, утрись. А он ей толстым борщовым пальцем кажет: не до полотенечка! Выдернет в ноздре волосок — в дракона обращается. Подставь свечу к носу — так выдохнет пламя в сажень. Как кабан у воды, а ещё за окном гремит, тучи ленивыми змеями друг через дружку проходят. Любил засматриваться на облака — как увидишь чёртика или Морту — без духа падаешь.

Однажды упал в сенях, разбил голову — потекла сгущённая кровь. Артерию поди не задел, а цвета тёмного, вишнёвого… Рычит больна голова — нарычаться не может. Лицом уродливый стал, на месте бороды точки, точно угри. Где прижёг да перебрал — покраснение. Усы — где бы: проседь рыжая, неаккуратная. Баушка плачет: «Ой, изуродовал себя, ой изуродовал!»

Дождь пошёл. Вышел он на двор, за топор взялся; а топор тяжёлый, руки не держат. Как тут полено зарубать? Бросил эту затею. Пошёл да напился водки. Баушка из дому убегает, хлопочет. Боится его. А тут радуга вышла — он зарычал на всю округу хриплым баритоном:

— Ра-адуйсь, ле-ес!

Задушил мутузными кулаками курицу: горло сломал, живьём изничтожил. Оставил лежать у хлева с подёргивающейся ножкой, тянущимся носком и острым когтем. Умерла несушка.

Кроликов в печь закрыл, и давай топить: дым вонючий шёл, чёрный…

На огород, безумец, выбежал — так соседская собака как уловила-то его — кошмар! Начала бежать, думает — вредитель!

Сосед ей кричит:

— Сучка! сучка! Чик-чик-чик! Чмок-чмок!

А ей по боку. Ну, мужик радугу увидел. Не полный диск солнца, стёклышко, кристаллики. Ноги в земле стебельками взялись.

Собака бежит-харкается. А мужик улыбаться начал: ему показалось, что родилась у него доченька, маленькая, полтораста килограмм. Божился.

— Ох, Господь, только дай мне сойти, дай сойти!

Собака накинулась, в ноги зубами лезет, всё вкусить охота. Мужик-то, по правде говоря, о собачонке больше не думал. Затоптал башмаком, и всё тут. Сосед руками разводит и стонет вдали.

А вот мысли кабана были какие:

«Радуга, колобок ты мой, что ты, обрадовала меня всё-таки? Сколько годов, а ты тут появилась. Без жёнушки-то. Вот баушка обрадуется! На своей старости внучку повоспитывать, грудное молоко возобновить, младенца понюхать… Приплодик ты мой! Выкидыш ты мой! Трупик ты мой бледненький, с глазками-то пустыми, стеклянными. С кожей, малыш, как амфоры. Такая ты! Ишь бойкая!»

Сказывают, сошёл с ума. Чёртики, а потом Морта. Баушку убил и сам запропастился на погосте рядом.