Живодёр

I

На него взглянули ничем не провинившиеся кошачьи глазёнки; он тоже умел смотреть долго и безответно. Котёнок рано или поздно сдавался, жалобно мурчал на его руках, слегка пригретый. Но каково оно было жестоко! — сердце. Живодёр посмотрел в разные стороны, надеясь увидеть нечто такое, что могло бы его проучить, однако улица была пуста, ибо только стало тепло, утро расцвело позднее.

Котёнок же никак не унимался. Он продолжал мяукать, пищать, поджимать уши, несколько мгновений испуганно глядеть по бокам, а после внезапно, с какой-то моралью, пристально наблюдать за мучающим его человеком, безобразным живодёром.

Живодёр стоял на своём. У него не возникало сомнений, что взгляд котёнка слишком уж требователен. А котёнок просто говорил ему не убивать его, не трогать, а пустить, по возможности, на землю, если не собирается приютить. Он так и умолял его: «Я слишком маленький, чтобы царапаться». Пожалуй, это звучало бы крайне отстранёно. Котёнок говорит прямо: «Позволь же мне выжить. Позволь себе не делать этого, ведь я получу только боль, и всё».

Может быть, животное хотело узнать что-то, нестерпимое живодёру, и всячески двигалось между безволосых пальцев. Оба знали о скоротечности времени. Нужно было что-то делать, кому-то требовалось начать первым. Но разве живодёр дал себе право быть сильным? О, нет.

Котёнок ничего не мог понять, и ему бы не сделалось обидно, если бы кто-нибудь назвал его елозящим комочком шерсти. Более ничего ему не было доступно. Котёнок даже не наделён способностью писать — как же ему объясниться и проститься с мамой-кошкой? Живодёр подобным излишествам не способствовал. И вообще, убивать животных, думал он, во много раз спокойнее, чем того же человека, ведь первое никогда не попросит перо и бумагу, никогда не заплачет о родных, о своей бесконечной любви, о, в конце концов, жизни, которой он так легковесно распоряжался до встречи с человеком злым и нелюбящим.

Действительно, делов-то. Впрочем, иногда приедается убийство немого существа: содрал с него в кожу, он красный, и видно какие-то зубы, глаза. Оно всё оголено, как медный провод. Возле искренних глаз собрались слёзы, и это какая-никакая реакция на боль. Но живодёру этого мало. Существо лежит и смотрит сквозь объекты, его мясо изредка, как сочный стейк, пускает юшку крови, однако совсем скоро застывает, уменьшается, стелется тонкой пищевой плёнкой. Становится понятно, насколько это страшно — быть животным с такой участью. Затем у живодёра что-то изменилось, сжалилось внутри, и котёнок был отпущен. Он бросился наутёк зигзагами. Живодёр снял со спины ружьё и нацелился на убегающего. Прозвучал выстрел. Первый, правда, пришёлся совсем рядом с котёнком и не задел его. Второй выстрел попал прямо в цель. Котёнок, будто перецепившийся об камень, тихонько упал, поджав лапы. Сколько было того котёнка! Ничего не осталось и растеклась кровь.

Живодёр выдохнул и закашлял. Солнце заходило. После убийства на фоне заката поднялась пыль и кружилась. Живодёр был доволен собой. Ему нравилось свойство пороха — рвать. Он подошёл к трупику котёнка, потом высоко поднял голову, точно обнажая шею для последующей смерти. Пахло тепло. Казалось, весь мир открыт для него и ружья, висящего на его спине. Даже этот котёнок, смакующий вытекающую из себя красную воду. Вставал вопрос: почему жить так легко?

Живодёр понял, что ему требуется спешить на самолёт. У него, знаете ли, появилась мечта — посетить Нечеловечный Остров; говорят, там сконцентрированы животные самых разнообразных видов. Попасть туда можно через посадку самолётом в Бразилии.

Вылет завтра, через восемь часов.

II

Он уставился на пухлые дождевые облака, которые прорезало крыло самолёта. Пилот принял странный обет молчания, ничего не говорил всю дорогу. Многим хотелось услышать о том, что поводов для беспокойства нет, что непогода за иллюминаторами не помешает успешной посадке в пункте назначения, а также не нарушит комфорт, предоставляемый пассажирам хорошими условиями.

Живодёр сидел у окна. Внутри самолёта было темно: молчаливый пилот не включил лампы. Кроме того, не сновали стюардессы, не у кого было попросить пива и конфет, никто не одаривал друг друга улыбкой.

Нет, живодёру явственно казалось, что эти люди, ничем не отличающиеся от туч, скоро прольются долгими непрерывными потоками. А молчание так и останется стоять. Оно действовало бы на всех как успокоительное. Самолёт постепенно заполнится водой. Человек будет участвовать в этом процессе, видеть других. Вода поднимется выше шеи, потом выше глаз. Человек захлебнётся и выпустит последний кислород. В момент смерти, однако, ничего толкового не произойдёт — зрение человека отступит на второй план, созерцая. Именно так будет выглядеть смерть. Это можно сравнить, пожалуй, со смертью от осколочного взрыва; первая секунда, и человек стоит на месте; вторая, и происходит детонация; третья, и все осколки уже пронзили человека, и он может даже лежать. Если поражённые части тела позволяют человеку функционировать какое-то время, он увидит следующее: его силой придавливает к стене. Здесь же тело начиняется ересью и кровоточит. И вот они — десять секунд ужасной статичной жизни. Именно в таких ситуациях человек успевает понять, что произошло и что он скоро умрёт. Мысли человека при такой агонии, как правило, комичны и по-детски просты. Смерть наступает последующими видениями или сном, изображения которого резко тухнут, как экран телевизора.

Живодёр отмахнулся от мухи. Кто-то шептался.

— Подумать только, — сказал сосед живодёра, — страх. Он овладел всеми: моим братом, моей женой, моими сыновьями. Возможно ли это терпеть?

Живодёр думал, что отвечать не нужно, так как его сосед, похожий на Эркюля Пуаро, обязательно продолжит.

— Что же я вам скажу? Бог терпел и нам велел.

Сосед захохотал:

— Конечно, непременно! Я иезуит. А вы, случаем, не иезуит?

— Нет, — ответил живодёр спокойно. — Я, знаете ли, гностик. Вы знаете, что это такое?

— Знаю, — буркнул сосед. — Есть анекдот: прораб спрашивает у трёх служителей, христианины ли они. Первый, православный, отвечает «да». Второй, баптист, несколько секунд мнётся, но всё же отвечает «да». Третий долго молчит. Прораб спрашивает у него: «Чего ты, богомол, не отвечаешь?» Третий говорит: «Похоже, братец, никакой я не христианин». Прораб: «А кто же тогда?» Третий говорит: «Гностик; только что я увидел это. Все вы немножко Амур, но вы не виноваты в своей близорукости». Прораб задумался, потом махнул рукой и гаркнул: «Бог с вами! Просто стойте возле работяг...»

Сосед, окончив анекдот, смотрел на живодёра.

— Что же, это настоящий «Сатирикон», — сказал живодёр.

Сосед обрадовался:

— Сладкая лесть!

Живодёр посмотрел в окно.

Былой ведь туч напугал его своей однозначностью, и он отвернулся. В самолёте запахло шоколадом. Затем, через время, до него донеслось шуршание какой-то обёртки. Взглянув на соседа, живодёр увидел его, распаковывающего маленькие круглые конфеты.

— Дайте мне, — попросил живодёр.

Короткая рука протянула ему конфет. Рот соседа уже вовсю жевал шоколад и был набит, словно у хомяка.

— Это обычные конфеты? — спросил живодёр.

— Весьма. Не волшебные.

Живодёр положил в рот несколько штук. Обёртки запихнул в карман. Шоколад лип к зубам, смешивался со слюной и таял на языке. Вскоре ему захотелось пить, и он спросился у соседа. Когда по горлу побежала свежая прохладная вода, он понял, что запивать ею шоколад — одно из высших наслаждений.

Со временем пересохли губы. Самолёт, достигнув солнечного неба, стал нагреваться. Многие крытые пассажиры снимали головной убор и гоняли воздух. Живодёр знал, что это совсем не выход из положения, так как достаточно перестать махать, и жар окутает тебя с новой удушающей силой. Захочется пить или открыть окно, что, впрочем, не совсем возможно.

Живодёр по-иному справлялся с жарой. Он представлял, что лежит абсолютно голый в ледяной ванне. Каждый раз, в полусне двигая пальцами, он чувствует кубик льда.

— Куда вы держите путь? — нарушил молчание живодёр.

Сосед кратко посмотрел ему в глаза и вытянул из кармана старый американский билет 60-х годов. Он приблизил билет к живодёру и указал на маленький шрифт в углу: «Деригилимо».

— Что это?

— Я, как и моя мать, поклонник многих рок-групп тогдашних годов. Психоделических рок-групп. У меня дома огромное количество пластинок.

— Никогда бы не сказал, что человек ваших взглядов будет такое слушать.

— Моя мать похоронена в Деригилимо. Страшное произошло с ней! Я не буду вам говорить…

— Конечно, не стоит. Я сам круглый сирота.

— Я ведь имею право молчать о том, о чём хочу?

— Вы ходите под Богом.

— Вот что я хотел сказать… У человека есть право на всё, идущее от Бога. Правду говорю вам. Не всё, что им не задумано, так плохо. Единственное, человеку непозволительно и греховно, ужасно греховно убивать.

Живодёр не поменялся в лице.

— Нет, не мне судить душу убийцы, — продолжал сосед. — Однако мне, как бы вам сказать, наставлять, наставлять! Всю жизнь я посвятил этому наставлению на добро. На добро, понимаете? Это слово уже многим непонятно. Какой у него смысл? Я вам точно скажу, что нет страшнее греха, чем равнодушие. Нет. И слава Богу, что всё так.

Живодёр кивал на все речи своего соседа, и вид у него был, прямо сказать, сдержанный.

— Мне это неинтересно, — высказал он, — но вы говорите верно. Вы мудрый человек.

Спустя минуту-другую, съев ещё одну конфету, сосед начал кашлять. Только тогда, как у соседа побагровело лицо и он стал похож на рака, живодёр понял, что это приступ. Сосед всеми силами, через кашель и хрип, старался донести о астме. Живодёр же не понимал, как ему поступить, и остался сидеть на месте.

Соседа окутала страшная боль. Он больше не мог вдохнуть, из его рта брызгали мокрота и кровь маленькими точечками на сиденье, на пол, на одежду. Кровеносные сосуды на глазах надулись, словно от бессонницы. Живодёр успел встревожиться. Сосед дышал так, будто бы в его горло поместили сито: свист, храп, влажное потрескивание, точно костра, и проч.

Это длилось несколько минут. Живодёр задумался: «Если сейчас я не помогу этому иезуиту, проигнорирую его приступ, тем самым дав ему умереть, не стану ли я грешником страшнейшего греха? Насколько позволительно убить служителя? Но я ничего не чувствую. Я не получаю того удовольствия, которое, скажем, получаю от убийства маленькой кошки. А казалось бы — человек! Он больше, мясистей и кровью наполнен гораздо в большей степени. Но разве убиваю я из-за размеров, мяса и крови? Мне требуется во сто крат.

Никакого дела, выходит, до этого иезуита у меня нет. Мне ничего не мешает убить его или спасти».

Живодёр, смотрящий тупыми глазами чуть в сторону, резко перекинул взгляд на соседа, словно секундная стрелка часов. Сосед был мёртв. Он упал головой вниз и вскинул руки. Живодёру показалось, что он молится своему богу после приступа, однако тот не шевелился и бледнел так, как не бледнеет живой молящийся христианин.

Живодёр привстал и осмотрел пассажиров. Такое чувство, будто бы ничего не произошло. Он сел на место. Ему никогда ещё не приходилось делить с трупом столь близкое расстояние. Вскоре он увидел приближающуюся к нему женщину. Она остановилась подле иезуита, посмотрела на него и скинула труп.

Живодёр удивился.

— Здравствуйте, — сказал он.

Женщина была в летах. Выцветшие жёлтые волосы кудрями жевались в пучки и чумные бубоны. Стало ясно, что женщина многие годы провела на знойных полях с серпом в руке и там, возможно, рожала. Был у неё вылепленный тонкий нос, редкие строгие брови, как будто у какой-нибудь злой вдовы, напомаженные губы. Всё, словом, выделяло её из толпы сидящих пассажиров. Её лицо не покидала добродушная скованная улыбка, словно хочет попросить что-то, а не может или ждёт удобного случая. Руки, которые она нетерпеливо теребила на платье, истекали мокрыми мозолями, сухими рубцами, шероховатостями.

Она смущённо усмехнулась, кивнув на труп позади себя.

— Это мой муж.

Живодёр выждал паузу.

— Это прискорбно, — сказал он. — Я сожалею вам.

— Зачем же? — спросила женщина. — Не стоит. Хорошеньким он был, мой муж.

Живодёр любезно улыбнулся и положил руку на её хрупкое плечо. Кожа до ужаса холодна, но он не отпрянул.

— Вы не бойтесь. Сейчас мы позовём персонал. Он поможет вам. Как это внезапно происходит… Извините, почему же вы находились поодаль от своего мужа?

Женщина, в это время утиравшая сухие щёки, приложила платок к груди.

— Ох, я бедная, бедная вдова!

Кожа её плеча становилась до того холодной, что пекла. Живодёр убрал руку и вежливо покивал головой. Вот сейчас, пожалуй, странность происходящего по-особенному показалась перед ним. Когда он повернул голову к окну, то увидел столпотворение дыма и огня возле крыла самолёта. Послышались шорох и скрежет. Обернувшись, женщины не было. Вместо неё толкались и гудели неопознанные люди с огнетушителями. Каждый спрашивал друг у друга, что делать. Живодёр всё смотрел на два этих полюса — дымящееся крыло и люди с огнетушителями.

Кажется, он встревожился, и проснулся. Проснулся на своём месте, как и прежде. Сосед читал газету, живой. Живодёр не мог вспомнить, какие речи были действительны, а какие нет, и потому внимательно осмотрел соседа.

— Прошу прощения, — приблизился живодёр. Видимо, дожидаясь этого самого прощения, живодёр молчал, облизывая губы. Сосед из-под лба улыбнулся и наклонил голову. Живодёр продолжил: — Мне показалось, что вы были не одни. Вы заходили в самолёт с женой, не правда ли?

Сосед рассмеялся, оскалив белые зубы. Он отвечал, не смотря на собеседника и читая газету:

— Позвольте, я вдовец вот уж много лет, вы ошиблись.

И он широко улыбнулся. Улыбка не спадала с лица до тех пор, пока он не перевернул страницу.

Живодёром овладело доселе неизвестное ему чувство. Его сон был довольно спокоен: он не вспотел и проснулся в быструю фазу. Но что-то смущало краски его спокойствия. Теперь не так, как раньше.

Живодёр решительно и настойчиво произнёс, обращаясь к соседу:

— Вы иезуит?

Сосед посмотрел на него, как ребёнок смотрит на пьяного человека.

«Он думает, что я не себе», — размыслил живодёр, пока сосед рождал ответ.

— Вовсе нет. Я заметил, у вас странные, господин, — странные предрассудки обо мне. Позвольте мне почитать. Ладно?

Живодёр согласился. Но совсем скоро он ощутил в ногах нетерпеливую злобу.

— Извините, я встревожен. Мне снился сон с вашим участием, и я не могу понять, припал ли наш диалог на явь.

Сосед отложил газету с шуршащим негодованием.

— Право, не знаю ничего. Что вы хотите от меня? Мы перекинулись парой слов ещё тогда, когда занимали места. Что вам не сидится молча? Я читаю, я занят. Я не намерен вам отвечать.

— Во сне вы сказали, что убийство — страшнейший грех, и я вас убил. Вы умерли у меня во сне. Я убил вас своим бездействием. А знаете, что было потом? — Живодёр опередил возмущённый возглас соседа и продолжил: — Потом явилась ваша жена. Вот почему я спросил вас об этом.

— Мне категорически наплевать! — покраснел сосед и встряхнул газету так, что порвал её пальцем. — Вы что? Замолчите! Я не послушаю себя и прикончу вас! Слышали, что я сказал? Прикончу!

Живодёр явно понял, с кем имеет дело. Образ из сна отличался своей добротой и мудростью.

— Я предположу, что вы всё-таки не христианин.

— Я не христианин! — сосед словно гавкнул, а не сказал это.

Нечего было делать. Разгорячённый живодёр решил проводить досуг за упорным наблюдением облаков. Радость есть всегда, и он её нашёл — свою радость; он приближался к Бразилии. Нахлынуло чудачество из сна: речь соседа о том, что он летит в Деригилимо на могилу своей матери. (Стоит отметить, что такого города не существует.) Живодёр отметил.

На нервы действовала духота. Затем начинал ныть и стонать затылок от неизменной позы в кресле. От этих неприятных ощущений поднималась верхняя губа и сжимались губы. Голова живодёра перекатывалась с плеча на плечо, думая, что удобное положение, избавляющее от напряжения, можно найти. Терпеть такое не хочется, надуваются вены. Если же взять в учёт и то, что живодёру постоянно требуется окровавленная разрядка, которой он не может сыскать всю дорогу, становилось тревожно.

III

Его детство пришло на послевоенные годы. Отец вернулся с поля боя на щите. В стране произошёл кризис, никто не рождался. Может быть, некоторые семьи упорно этого хотели, однако их дети являлись в мир очень бренными и слабыми, отчего умирали. Проблема вырастить социально здорового человека многим показалась сложной и затратной. Следовательно, те, кто по каким-либо причинам остался в стране, тихо затворничали и ели гречку. Под откос пошли огороды и деревни более не окружали города.

Живодёр рос тихим и алчным ребёнком. Он боялся людей и собственной смерти. Он высох, как трава, похудел и вытянулся во весь рост. Как крайне сухому, ему хватило малейшего проблеска огня, который впоследствии съел его кости и то, что он называет порядочностью.

Идя по оживлённой дороге, живодёр вспоминал своё первое убийство. Это была жаба, маленькая ребристая жаба, которую он препарировал без единого хирургического знания. Ему было легко признаться самому себе в том, что он убивает лишь тех, которые не могут убить его. Он обречённо улыбался и говорил, что ему стыдно быть хорошим.

Через несколько лет после смерти матери живодёр приобрёл лицензию на охоту. Купил маленькое ружьё. Комиссии психотерапевтов сказали, что он здоров. Но это всё не важно.

***

Он стоял в магазине бытовых товаров. Продавец напоминал выходца из Тайваня, с тёмно-серой собачьей бородой и маленькими посаженными глазами. Живодёр не понимал ни единого слова, но всё же успешно заполучил ножи и мясорубку советского образца.

— Привет, я вижу, ты наш.

Живодёр обернулся посмотреть: толстяк в каких-то красных одеяниях, похожий на ленивого рыбака, приветливо растирал ладони. Когда он глотал, у него неприятно шевелился зоб.

— Приветствую, — ответил живодёр.

— Как тебя звать?

— Так не знакомятся.

Толстяк смотрел.

— Я не скажу вам своё имя. Я спешу. Позвольте.

— Куда ты спешишь?

Живодёру вмиг надоел этот разговор. Он выругался про себя и пошёл к выходу. Однако остановился на полпути.

— Как ты считаешь, убийство — это самый страшный грех?

— Верно, после равнодушия, — ответил толстяк. — Я сразу просёк, что ты из наших, сразу.

— Каких?

— Жестоких. Приятель, ты улыбайся чаще. Это Бразилия. Здесь люди.

Живодёр задумался под странным гнётом его слов.

— Люди?

— Я тоже оттуда. Я работал инспектором в колонии, пока не доработался до диабета. Я тоже жестокий, как и ты. Я вижу это. Это Бразилия. Это место для каждого из нас.

Он подошёл к живодёру и сказал ему шёпотом, что ему не стоит никого убивать, лучше пройти с ним в пивную и обсудить вопросы. Живодёр отказался и бросил уже в дверях, уходя:

— Мать ждёт ножей. Я спешу. У нас поминки.

И он исчез.

Толстяк презрительно покачал головой и протянул насмехающимся голосом: «Поминки. Ха!»

Живодёр чётко решил, что покинет Сан-Паулу лодкой. В другом городе он должен истратить все свои деньги и остаться ни с чем, но счастливым. Переночевав, он двинулся прочь. Как легко найти еду, имея монету в кармане! Ранним утром следующего дня он стоял на высеченной солнцем степи у обочины, наблюдая, и, кажется, разговаривая с каким-то работником. Он представился как дневальный лодочный станции.

Воздух пахнул густой и спелой травой. У обочины, вытоптанной автомобилями и людьми, совсем с краю росли преклонившиеся кусты с сизыми зелёными ягодами. Это заинтересовало живодёра, и он нарушил хранившееся молчание между им и дневальным.

— Не скажете, что это за ягоды?

Дневальный отвлёкся и живо посмотрел на него, на кусты.

— Ядовитый бурьян, — ответил он, — не ешьте.

— Что же, почему люди до сих пор не уничтожили его? Ведь какой-нибудь ребёнок может этого не знать.

Лодочник пожал плечами. Всё шло к тому, что разговор окончен. Но живодёр поспешил исправить это и спросил его, много ли здесь подобного — ядовитых, но на первый взгляд съедобных кустов. Дневальный указал пальцем на какие-то холмы, поросшие полевыми жухлыми цветами. За ними простирался маленький лесок, напоминающий джунгли.

— Туда не ходят. Я скажу так — здесь почти не ходят. Малолюдно. Только лодки. Людям более неинтересно. Растут себе гады, ну и пусть.

— Они смертельно ядовиты? — спросил живодёр.

— Кажется, да. Поганка. Парализует человека.

Живодёр дотронулся до одной из гроздьей ягод, спрятавшейся за пухлыми листами. Твёрдый, как шиповник. Он сорвал одну. После нескольких секунд колебаний ещё сорвал. Видя слегка удивлённого лодочника, живодёр попытался оправдаться:

— На чай; знаете, люди способны находить полезные свойства в ядах. Вспомним алкоголь…

Лодочник кинул без тени сомнения.

Живодёр сел у реки. Поигравшись с ягодами, он сунул их в карман и объявил лодочнику, что готов.

— Давайте собираться.

Лодочник пошёл запрягать. Наклонившийся у деревянной лодки на привязи, он слегка встревоженно поинтересовался у живодёра, знает ли кто-то, что они находятся здесь. Живодёр был уверенный и скромный.

— Несомненно, — говорил он, вставая. — Нам стоит поспешить. Нужно добраться до… Простите, вылетел из головы. Какой здесь ближайший город?

Лодочник, что-то поднимающий, сильно вспотевший, с натугой в голосе сказал:

— Деригилимо. Ближе нет.

Но живодёр не ощутил того чувства, когда один человек дополняет другого. Наоборот, он смутился.

— Повторите.

Лодочник обернулся на него. В этот момент ему не хватало травинки во рту.

— Деригилимо. Туда — без проблем. А дальше… Мне тоже, знаете, нужно остаться чистым. Только Деригилимо.

Когда дневальный лодочной станции позвал его садиться, живодёр попросил осведомить его об этом городе. Лодочник странно на него посмотрел. Живодёр сказал, что он иностранец. Однако подозрение, зародившееся в этих глазах, никуда не хотело уходить. Впрочем, ему пришлось поведать о городе Деригилимо, и живодёр узнал для себя много нового.

Первое, больше всего удивившее его, — это форма городского ландшафта — атоллы (Деригилимо вплотную прилегал к архипелагу и нескольким островам.)

Второе, это маленькая численность населения и ужасное запустение хозяйственной деятельности. Лодочник подчеркнул, что город не имеет прочных административных законов, славен здесь, пожалуй, только лесбийской проституцией и вкусными наваристыми супами, по описанию схожими на щи.

— Я первый раз слышу об этом городе, — признался живодёр. — Может быть, он не нанесён на стандартные карты?

Дневальный отрицательно покачал головой и развернул карту, где маленькими буковками живодёр всё-таки прочитал название заветного города.

— Поплыли точно? — с недоверием спросил лодочник.

Живодёр энергично подтвердил догадки сопровождающего.

— Вы не думайте, что я обманщик или разбойник, — говорил он.

Вёсла начали грести быстрее. Под вечер проплывали около большого канала. Лодочник с интересом представлял себя в роли гида и показывал местные достопримечательности. Живодёру на них было очень наплевать.

Лодка остановилась. Дневальный встал, вышел из лодки и пришвартовал её к небольшому деревянному колышку. Застилая собой небо закаточных цветов, больше всего он выделялся своей бородой и острым подбородком. Он был немолод. Живодёр кинул на дно лодки мешочек с деньгами. Лодочник кивнул ему на прощание, когда тот встал и молча вступил на берег Деригилимо.

***

Живодёр вовсю дышал, будто вот-вот задохнётся. Выглядел он изломанно, как пальцы. Глядя на него, создавалось устойчивое ощущение того, что он боится дальнейшего, опасается словно бесед, шагов, убийств.

Деригилимо выглядел крайне зябко. Казалось, что несколько часов назад здешнюю землю орошил дождь. Растения торчали там, где не стоило бы, и от этого живодёр брал на заметку, что городом и его благоустройством никто не занимается. Но что судить, когда сам лодочник упоминал об этом?

Живодёр обыскал своё тело и достал нож. Ему померещилось, что какой-то маленький зверь пробежал совсем рядом, играясь с ним. Безумная радость овладела живодёром. Он согнулся и стал тихо-тихо ползти к кусту, где слышалось больше всего звуков. Мельтешение листьев. Вот он, рывок! Живодёр с ножом в руках появился прямо перед зверем и застал его врасплох. Объект, только что шустро бегающий от него, замер. Это был комок палого листа. В попытках снять чешую листвы с невиданного гостя, живодёр вдруг укололся о торчащие иглы. Он догадался. Ёжик. Большой старый ёжик. И здесь живодёр впервые ощутил себя настоящим человеком.

Пронзив ежа ножом, живодёр засмеялся.

Он услышал стоны и умолк. Вытянув из тушки окровавленный нож, он встал и огляделся. Никого. Он принялся бежать. Вскоре он успокоил себя и объяснил, что этот стон не что иное, как сонные припадки какого-нибудь животного, находящегося в спячке.

Через несколько верст он нелегально приобрёл ружьё, заплатив за него всю имеющуюся сумму. Продавец был ласковый.

IV

Всё произошло слишком быстро, тянуть время — становилось бессмысленно и тяжко для живодёра. В первой попавшейся хибаре, к своему огорчению, он увидел красивый вместительный рыболовный кофр, который тут же захотел купить себе; однако никаких денег с ним не было.

Поживший продавец оказался мужиком добрым и людимым, и поэтому начал вести диалог, для чего живодёру кофр, куда он держит путь и откуда приехал.

— Как же вас занесло в Деригилимо? – спрашивал он. — Депрессивный город.

Живодёр посчитал, что это его шанс.

— Я журналист и охотник, — он указал на разобранное ружьё за своей спиной. — Известили, что на Нечеловечном Острове обнаружили животных, которые были привезены браконьерами из Аргентины. Это очень интересно.

Продавец поддакивал.

— Так вы едите туда? — говорил он. — Нечеловечный Остров? Мой любимый курорт. Любимейшее моё место для отдыха; год назад был там. Нет, подождите, — это достопримечательность нашего города! Много разных божьих существ, совсем безобидных… Но тут вы меня огорчили. Какой бессовестный поступок — заселить остров хищниками! Я ведь правильно вас понял?

— Правильно. Масштаб проблемы берёт меня за сердце. Под угрозой истребления тысячи экзотики. Как, скажите мне, я могу сидеть сложа руки? Я журналист. Вокруг меня политика. А я буду сидеть и смотреть, как животные погибают от рук других, аргентинских бесов? Отнюдь. Я, как человек, политичен, поэтому считаю своим огромным долгом мало того, что уведомить граждан Бразилии о браконьерах, которые завезли туда совершенно дикую фауну, так ещё и уничтожить нарушителей этого порядка. Я охотник. Я прибыл сюда для благой цели, поверьте мне, — очистить остров от кишащих на нём хищников, указать на проблему, поставить в известность людей, которые, как и вы, любили отдыхать на острове.

Продавец радостно воскликнул:

— А я твердил, что живые люди остались! Вот мне говорят, с гнильцой все твои люди, оставь их; а я отвечаю, вы подумайте лучше, безверные!

— Впрочем, мне нужен кофр, — отрезал живодёр. — Помещу туда ружьё.

— Пожалуйста! Я дам вам дешевле.

Живодёр неловко оскалил зубы.

— Последние деньги я истратил, — сказал он. — Я здесь бедный, неместный художник. Всё накопленное — на ружьё, на билет сюда. Вы понимаете?

— Не стоит. Я понимаю, что вам неловко. Я понимаю! — берите, пожалуйста, этот кофр. Ничего не нужно. Вы боретесь за идею и моего благополучия в том числе. Кто же я? Зверь, что ли? Берите.

Живодёр забрал кофр, попрощался и направился вон отсюда. Ружьё крайне удобно помещалось в кофре. Живодёр был уверен: никаких лишних вопросов у людей, повстречавших его, не появится.

Он миновал пригород, природа сменилась бетоном.

— Простите, остановитесь, — сказал живодёр.

Перед ним, смутившаяся, стояла девушка лет тридцати с красивыми рыжими волосами. (Кажется, только волосы побудили живодёра остановить её.)

— Как попасть на Нечеловечный Остров?

— Вы никак туда не попадёте. Он закрыт. Там опасно, говорят…

— О чём вы? — удивился он.

Девушка отвечала скованно, словно под дулом пистолета.

— Честно, я не знаю точно. Говорят, за зиму там появилось множество ядовитых змей. Государство молчит. Я правду не могу вам сказать, так как сама не знаю.

— Позвольте, мне не нужны подробности. Я представляю органы по защите природных заказников. Скажите, как туда попасть?

— Официально нельзя, — пересиливала себя девушка. — Но если вам…

— Да, нам очень нужно.

— С Капуортоэки можно переплыть. Мы так делали с племянниками. Но я вас предупреждаю…

— Спасибо. Где находится это место?

— Идите к фавелам. Дальше у местных… Город маленький.

Живодёр поблагодарил её и двинулся к абстрактным трущобам, представления о которых не имел.

«Мне простят мои грехи? Я не знаю. Я боюсь думать. Конечно, нет. Я мыслю, следовательно, существую. Нужно не мыслить. Грехов нет».

Живодёра тошнило философией студенческих годов. Ружье бряцало в кофре. Показались трущобы. Он увидел их ещё издалека: маленькие здания, по-гречески наслоённые друг на друга. Градостроительная профанация. У молодёжи, которая бушевала на грязной траве у битых кирпичей и что-то жгла, спросил:

— Ребята, где здесь находится Капуортоэки?

— Капуортоэки, — повторил грязный вшивый мальчик.

Живодёр понял, что они не знают его языка. Затем он вспомнил людей, чистых бразильцев, которые без труда общались с ним на чистом родном ему.

Он в ужасе обернулся.

— Капуортоэки, — вторил мальчик.

— Где? — озлобился живодёр.

Мальчик нахмурился и указал пальцем.

Живодёр чувствовал себя очень странно.

***

Вскоре стало известно, что Капуортоэки, о котором говорили здешние жители, оказался базаром. Вид имел до того скудный, что хотелось скорее покинуть его. Там живодёр злонамеренно ко всем приставал, стараясь найти человека, держащего лодку; но все вокруг качали головой и грубо указывали ему путь обратно. Он бродил по базару заморенный и уставший, ничего его не веселило и ничто тревогу не облегчало. Холодное, устойчивое ощущение трупа. Однажды он, выбившись из надежды, спросил у местного лавочника, не лодочник ли тот часом. Затем живодёр ужасно обрадовался.

— Денег нет, — защищался живодёр.

— А что есть?

Живодёр задумался, что у него есть, и, к своему к счастью, достал из кофра советскую (как он полагал) мясорубку. Несмотря на то, что приобретена она была для целей относительно не съестных, а жестоких, сумела победить. И мелкий лавочник, имея лицо никому не доверяющего человека, с жадностью спрятал мясорубку куда-то в себя, словно цыганка.

— Пойдём, — пригласил лавочник.

И пошли. Спустя полчаса недоверия и умело замаскированных угроз картелем — лодка стояла, готовая плыть. Живодёр увидел, что лавочник бегает туда-сюда общаться с родственниками. Однако убедительно он не мог этого сказать.

— Если ты вздумал меня обмануть…

— Порядочный.

Лавочник, и по совместительству лодочник, кивал. А живодёр усомнился в том, что какая-либо плата, отличная от денежной, столь же эффективна.

Когда загрузились в лодку, лавочник открыл душу. Рассказал о сопровождающих его всю жизнь обманах, о потери уважения к чужому человеку, о боли в груди (говоря это, он кривил лицо). Живодёр соглашался и утешал лавочника. Приведя в пример стоическую формулу, живодёр убедил лавочника в существующей надежде; кроме того, заставил пересмотреть свои взгляды на человека со стороны великой вариации его в обществе. Лавочник благодарил. Частое упоминание своих родственников он считал актом любви. «Добрее их, — говорил лавочник, — на свете нет». Иногда живодёру казалось, что лавочник совсем не тот, за кого себя выдаёт, но разбираться в этом ему не хотелось. Сдалось оно!

По приплытии лавочник много харкался и думал о чём-то. В метрах ста от базара возвышались взгорья, интересуясь за них у мужчины, живодёр узнал, что Капуортоэки называется так неспроста:

— Капуортоэки. — Лавочник хмуро молчал. — Не знаю, так горы называются, мы через них прошли.

— Вы читали Маркеса?

— Лучше уточнить.

— «Сто лет одиночества».

— Точно не скажу, я не люблю читать; посадил глаза, прикладываю капустный лист, а толку? Очки не ношу.

Живодёр хотел сказать о вымышленном городе, упоминаемом на первых страницах. Маркес назвал его именем фермы, возле которой родился… Но с кем он пытается это обсуждать? Нет, для чего? «Глупая, глупая мысль! Я безразлично начитан».

Так, узнав, что базар коррелируется с горами Капуортоэки, он громко рассмеялся. Лавочник отплыл. Живодёр подумал, что стоило бы расспросить мужчину о Нечеловечном Острове, но было поздно, и он стоял на берегу дикой земли — по-другому не сказать. Определить время было нельзя, посему живодёр перестал пытаться закопать палочку в песок. Солнце не двигалось, стоя на небе. Капельки пота сквозили через одежду. По мере удаления от берега живодёр всё реже замечал следы человеческого присутствия: осколки стекла, битый шифер, кирпичная пыль, полиэтиленовый и целлофановый пакеты, обёртки и ещё кучу всякого дерьма. Исчезали из виду мангалы. Сожжённый мусор сокрывался под слоями ядовито-зелёной свежей травы. Он понимал, что вся живность находится в чаще, и шёл аккуратно. Разбудившие его загляденье шорохи вынудили живодёра осесть на землю, открыть кофр, собрать ружьё и начинить его крупнокалиберной дробью. Он гладил цевьё и искренне улыбался. Когда встал распределить ножи по телу, не трудно догадаться, кем ощутил он себя в эти минуты.

Что, если бы Раскольников был сильнее? Устоять перед свидетелем, лакая дрожь… Да вот что.

***

Множество раз он усомнился в том, что остров заселён животными. Сколько бы ни прошёл, не попадались на пути даже птицы. Усталость заняла место в его ногах и каждый шаг давался через силу. Порой он задавался вопросами, зачем продолжает идти по сухой земле. Его печённые плечи натягивались и болели, когда он поднимал тяжёлую руку, чтобы убрать колыхающуюся ветку тамарикса или любого другого сорняка, название которого на латинском он не знал.

Хотелось стрелять, но не в кого. Словно грибник, рыскающий осенью по лесу, живодёр проверил мягкие кустики и большие, пёстрые плодами, но ничего не желало у него получаться. Весь мир, подумал он, настроен против, и тогда в измученную голову живодёра забрела долгая мысль: ведь вражда, по своему определению, способна быть только относительно кого-то. Если убрать всю божью тварь с Земли, что же станет с понятиями добро и зло? Пожалуй, и соперничества никакого не будет. Однако, отметил живодёр, никак сознание преобладает в данном понимании. Человек и зверь столь же разные, как зима и лето, хотя оба относятся к одному циклу.

***

Первая радость, вспыхнувшая в нём, оказалась обнаруженной мёртвой обезьяной, которую ели чёрные и белые черви. Это означало, что стаи живых обезьян находятся где-то рядом, ожидая протянутых рук живодёра. Часть острова, на которой лежал труп, можно было бы смело назвать тропической. Так решил живодёр. Он увидел недалеко от него разбитые и выпитые кокосы, песок, перемешавшийся с землёй, перья, чаще красные, чем синие. Поднимая голову и осматриваясь, живодёр наблюдал, что несколько сотен метров отделяют его от пальмовой рощи. Там же, куда он держал путь, светило солнце, превращая бледно-жёлтый песок в бледный окончательно. Несомненно, там жарко, там фактически страшно.

Живодёр исследовал труп обезьяны на наличие повреждений, но никаких ран не нашёл, из чего сделал вывод о естественной смерти. Хотя как угадаешь, живя на белом свете?

Ружьё в руках доставляло чувство неудовлетворения. Может быть, оно сравнимо с тугой болью в голове, которая, появившись у очень усталого и сонного человека, не даёт окунуться в сон в течение многих часов.

Он пошёл туда, где солнце. Пот смазывал кости, пахло водой, белым цветом. Всяческими способами живодёр старался убедить себя, что скоро солнце исчезнет, а трусливые звери, забившиеся в норы, выползут из домов кого-нибудь сожрать. Ноги оступились, тело живодёра вздрогнуло, он поднял ружьё и выстрелил. Из-за поспешности ранил ладонь. Произошло, впрочем, нечто странное, ибо ему достоверно показалось, что кто-то сжал его ногу в кольцо. Выстрел был нацелен вниз, и дробь лишь открыла ему глаза, спугнула с поверхности ямы листья. Конечно, никого нет. Внутри маленькой ямы сгнившие сухие суки до того затвердели, что спутаешь эластичное мясо и кость в середине с каким-то неестественным пеньком.

Ведь всё верно. Живодёр шёл и смеялся, прокручивая в голове случившуюся оказию. Как смешно! Ну, или глупо! — живодёр не замечал разницы. Он, стоит признаться, был не в себе. Полагаю, остров на него сказался подобным образом. Когда попадаешь на поле, о котором мечтаешь, автомат уже не кажется оружием, и слова, безрезультативные прежде, обретают красоту. Нет, силу. Да что там! Они становятся апокрифом твоего вероисповедания.

Живодёр вышел на песок. Солнце неуверенно отдалялось от зенита. Более того, надвигались облака, соединённые в один комок. Какие неприятные облака! Потом разлилась приятная ненависть: пальмы выглядят слишком прекрасно, чтобы злить лицо. Однако приглядевшись, живодёр с удивлением обнаружил, что это не простые пальмы, а гнёзда — со свисающих лиственных кос тянулась сухая трава. Взобравшись на маленькую пальму, живодёр рассмотрел подробно устройство гнезда: трава всех разновидностей, преимущественно жухлая, под небольшими изгибами закруглялась с другими; их было настолько много, что гнездо с трудом удавалось пошевелить, а размерами оно было так же велико, что живодёр мог поместиться спокойно, не согнув колени.

Яиц не было. Была скорлупа. Живодёр не представлял, к какому животному её можно отнести и насколько тривиально это — вить гнёзда на пальмах?

Судить не ему, он не знал. А скорлупы, что ужасала его время от времени, было очень много. Долго всматривался в неё живодёр, понимая: это одно большое яйцо.

Живодёр двинулся дальше, и на расстоянии песок блистал всё ярче. Он вышел в пролесок. Здесь явно слышались звуки, издаваемые зверем. Подняв голову к небу, он увидел, что на деревьях, увешанных тленными розовыми лианами, балуются обезьяны. Они протяжно стонали, перепрыгивая с одной ветки на другую.

Живодёр подумал: «Маленькие демоны», и скинул запотевшее ружьё. Обезьяны не замечали его. С пристрастием он пальпировал курок, пока вдруг не решил, что сейчас самое время выстрелить.

Оглушающий звон сладострастен. Сидевшая на месте обезьяна умылась кровью и свалилась уже мёртвой. Остальные, до ужаса перепугавшись, воспарили прочь, словно птицы, по укромным уголкам.

Живодёр зарычал и спустил курок.

Залп дроби ранил кору дерева сухим треском. Не успевшая спрятаться как следует обезьяна в агонии повисла брюхом на дереве. Её хвост бился за жизнь из последних сил. Затем кровь заструилась вниз каплями. Обезумевшие обезьяны тем временем убегали по земле. Заметив это, живодёр с рвением нацелился на пропащих и усеял выстрелами — беспорядочными и навскидку — заросли, за которыми так же беспорядочно сновали обезьяны. Остановился, когда ружьё истратило патроны.

Он подбежал к скоплению пыли и улыбнулся, ибо два свежих обезьяньих трупа скрючились под кустами. Перезарядившийся выуженными из кофра патронами, он осмотрелся… Убежали. Ножом из-за пазухи он прислонился к меху обезьяны, сделал надрез, будто снимает скальп, и продольно рассёк её, оделив шкурку от мяса. Эта удивительная бахтарма спелого мертвеца возрадовала его, на ощупь она была горячей, а посмотрев на шкуру с обратной стороны, увидел, что вены ещё полные. Но больше всего ему понравилось ощущение скрытых под слоем кровеносных сосудов, будто сало. Живодёр бросил её равнодушно и пошёл по потерянному следу. Однако маленькие демоны не оставили вкрапления своих лап; земля была тверда.

Что же, разве имел он право огорчаться?

V

Его душа заалела. Из серой тёмной в светлую розовую, как щёки девушки. Вдоволь настрадался он. Смертоубийства сопровождали его всю дорогу, прячась в ружье и в ноже между лезвием и рукоятью. Нечеловечный Остров, непременно, радовал, однако живодёру чего-то критично не хватало. Может быть, искусственной жестокости? Такой жестокости, которая достигается намеренным злоупотреблением факторами, причиняющими боль, кровь и стенание? Живодёр помнил, об этом говорил Фёдор Достоевский. Зверь не человек.

***

Поэтому бесцельно бродил он по лесу, даже не стрелял. Живодёру захотелось схватить сразу всё руками и ногами, облизать языком, потрогать пальцами. Верно быть, он искал что-то, но без привязки к чему-то конкретному.

Слева от него залаял щенок, маленькая вислоухая собака спряталась под лопухом, страшась живодёра. Когда нога позволила себе ступить столь близко к щенку, ему не осталось ничего, кроме как защищать своё место обитания. Скалил зубки и клыки и бесновался. Лапы жал под себя, готовясь прыгнуть. Увидев его, живодёр расстроился в своей доброте. Вот была она — куда подевалась? Живодёр убил щенка из ружья и пнул ногой мордочку. Из мокрого носа животного с неким запозданием хлынула густая кровь, похожая на гуашь. Щенок затерялся в траве навечно.

***

Всё изменилось, когда пошёл дождь. Струи врезались в листья и стекали с них, все растения в лесу заблестели, как от росы, и живодёру на миг показалось, что он находится у себя дома, а стук этой прекрасной капели играет по карнизу. Можно ли сказать, что живодёр тосковал? Можно сказать. Ведь эта тоска прослеживается в глазах. Впрочем, сейчас его глаза похожи на два круглых зеркала, которые отражают поверхность неба. Тёмно-серое.

«Сегодня надо мной повисло казнённое дождливое небо, — признавался он. — И мне вовсе не жаль использовать чужие мысли».

Это было семь лет назад. Из всех броских классиков Германии и Франции на приметку ему упала совсем блёклая книжонка, называющаяся «Сонное село». Он прочёл и в тот же день позвонил кузине Матолли, горько плакал о прощении, о прошлом и говорил, что благодарен ей. К его сожалению, сестра не отреагировала столь же эмоционально, и живодёр попрощался с ней, считая, что во всём виноват только он.

В описанном селе небо источало человеческие скорбь, тошноту и радость, но и в начале, и в конце небеса предоставлялись казнёнными: «Ткнув пальцем в землю, всё стало ему ясно. И этот дождик тоже ясен. Наверное, это то, — подумал он, — о чём предупреждала Ваки».

Странно повертел ружьё около своего рта. Он даже совал дуло в горло. Конечно, он дотронулся до курка и слегка надавил на него, однако больше для собственного унижения. Стрелять он не собирался.

Выйдя под открытое небо, дождь свежей питьевой водой затёк по его телу. Матовое ружьё стало отражать. Он улыбнулся себе. Не хотелось кончать жизнь. Зачем? Он налаживал такое будущее годами, чтобы сейчас стоять на бразильском острове и мять курок? Нет же! Ветра не было, туман. Сколько копилось воды в этих облаках? Натерпевшись, они рвутся и, как человек, сгорают. А приглядываясь к окружающей среде, живодёр видел, что животные спрятались в свои дома. Дупла, норы, гнёзда и скалы. Но ему не было куда спрятаться. Может быть, это тепло — иметь семью и дом, не бояться ничего, ничего, просто ютиться вместе с ними, когда в помещении прохладно, даже летом, и темно. Вещи не валятся из рук. Иконы играют свою роль. Он представил себя в таком положении и загрустил. Если бы в этот момент его маленькая дочь, носящая имя матери, будет брать котёнка на руки и гладить его уши, то никакой злости к этому безвинному зверьку, пожалуй, он бы не испытал. «Ну и хватит! — закричал он себе. — У тебя такого нет!» Действительно, нет. В горле образовался тромб слюны, и живодёр понял, что нужно идти.

Путь был мал, до реки; она рассекала остров тонким серпом, поэтому отдыхавшие здесь бразильцы проложили большие брёвна вдоль русел. «Я приду к реке, но я знаю, что не прыгну». Так для чего?

Рыбы, которую можно было бы убить, не оказалось.

Нет, нет, нет! Откуда в груди этот жар? Что он хочет? Живодёр был готов ненавидеть себя за это. Он поник, и весь его удавшийся план, подходящий к завершению, вдруг пополнился. Он вспомнил мать, отца и Матолли. Как он желал их обнять! Захотелось немедленно получить высшую меру наказания — пожизненное заключение, ибо смерти он по-прежнему боялся. Тяжелее всего, когда твои желания и мысли конфликтуют между собой, и живодёр не мог этого выносить.

***

На базаре Капуортоэки никого не было. Продавцы разбежались, каждый к своим детям. И он шёл дальше. Конечно, не повстречались на пути и та девушка с рыжими волосами, что подсказывала дорогу, и вшивые мальчишки возле кирпичей. Не было времени искать оружейника или дневального лодочной станции: живодёр кипел, и ему хотелось ныть. Поэтому, взвесив все места, где он побывал за этот день, живодёр пришёл к логическому консенсусу — направиться в хибару.

Он открыл дверь тихо. Продавец, несколько часов назад даром отдавший кофр, сидел у прилавка и разглядывая янтарный камень. Наблюдение им кузнечиков и исходящая из этого полуулыбка исчезли моментально, как настроение. Стоило бы догадаться, каким живодёр пришёл к нему: руки в скорлупе крови, взъерошенная одежда и взгляд отсутствующего человека. (Хотя не стоит судить по нему.)

Живодёр стоял молча, что-то лезло в его голову, затем импульсивно поднялось ружьё, и поднялись брови в порыве бескостной ярости не то к себе, не то к продавцу. Он начал стрелять, и по мере приближения к продавцу всё сильнее кривились живодёрские губы, что увидеть в них злость стало невозможным.

И вот продавец потерял лицо, оно скрылось за ошмётками щёк и нижней челюсти. Крови было так много, что бурлила. Внезапно выстрелы прекратились, но живодёр не понял, почему. Обезумев слепой, отчаянной грустью, вырвался он из хибары и сел под окном. Пальцы нашли ягоды в кармане. Проглотил он всю горсть, сидел, чего-то ожидая… Его стошнило. Нацелив на себя ружьё, живодёр вспомнил, что все патроны остались в продавце, но всё-таки спустил курок.

Живой и невредимый, он снова забоялся собственной смерти.