Приручённый демон

I

Сотню лет назад я приобрёл себе друга, когда проплывал по австралийскому морю на рабочем суде.

Судно заглохло у берегов Тасмании. Я с экипажем вышел посмотреть, что случилось, и увидел неподдающиеся ветру паруса (в это время наши одежды развевались, как стяги.) И помощник капитана, Мизуор Уосан, выступил с предложением ослабить верёвки; однако, когда согласившаяся команда начала взбираться, паруса вдруг запорхали бабочками и мощным хлёстким ударом сбили всех людей.

Мизуора Уосана выбросило в море; он остался жив. Остальной экипаж, состоявший из трёх мужчин и одной старой уборщицы, исчез. Я был в ужасе, не найдя их тел. С берега я наблюдал, как паруса беснуются, а после с протяжным скрипом рвутся на две части и укрывают своим одеялом судно.

II

Итак, Мизуор был со мной. Прошло четыре дня. С судна мы перетащили консервы и обосновались с ними в пещере. Моё долгое, вытянутое и худое лицо заросло червивой бородкой. Стали сказываться условия, в которые мы попали. Большую часть времени я блуждал по крытым пещерам, исследуя с удивлением обнаруженные наскальные изображения; если мне доводилось видеть какую-нибудь странную изогнутую руну, то сердце моё незамедлительно журчало. В темноте было крайне сложно, но тратить весь керосин было бы крайне нецелесообразно. (Ночью здесь чёрт ногу сломит.)

Для того, чтобы обуздать мрак, я использовал огниво и сухой прах из гнилого дупла. Мизуор не ходил со мной, ему было страшно. Каждый раз, когда я возвращался из глубин пещеры, на мне не было лица. Мизуор спрашивал, всё ли в порядке. Я отвечал, что да, а сам шёл прочь, обдумывая петроглифы. Я рассказывал ему, что здесь обитали некие социальные группы и их иерархическая система жрецов; здесь проводились жертвоприношения славному богу, который везде, на любом месте изображался шестиногим ползучим существом, с дикими кошачьими ушами и рогами на голове. Каждый его член, или щупальце, был непохож на другие. Его рот был разинут до краёв, а глаза напоминали зрачок рептилии, только горизонтальный и узкий. Я рассказывал ему о том, что рядом с этим существом стоял обезображенный костюмом жрец и подносил ему что-то на каменном блюдце. Тварь всегда кричала, она была зла; впрочем, я не видел, чтобы эту тварь изображали убивающей или пожирающей кого-либо.

Мизуор мне верил, и страшился. Он поседел, ногти его крошились.

Вот что я видел ещё: странного бога петроглифы именовали как Ом, а на блюдце ему дарили не что иное, как человеческую голову.

Мизуор сказал, чтобы я перестал.

III

С течением времени я всё чаще пропадал в пещерах. Выходя на свет, я искал необычной формы камни, чтобы потом сравнить их с увиденными внизу. Мне открывались шокирующие подробности древнеавстралийского племени гунтасвина. Например, из рисунков я составил традиционную внешность тех людей, которые выступали в роли проводника между богом и человеком: на голове они носили выпотрошенное тело вомбата, не искажая его самого. Морда была приплюснута к лапам, выглядела плоской и устрашающей. (Подобные наряды мне встречались в антропологических книгах ранее.) Далее, в их ушах — хотя трудно определить это наверно — торчали косточки рыбы; сверху, у раковины, косточки были короткими, но толстыми, а ближе к мочке становились длиннее и утончались. На скале я видел момент этого обряда, подписанный незнакомым мне языком, где некая высокая, в метра три по сравнению с обычным человеком, женщина (судя по типичной фигуре, груди и длинными волосам) вонзала косточки в уши какого-то юноши. Рядом, на блюдце, лежала раскроённая рыба, с раскрытым брюхом и торчащими костями.

Я углублялся, а Мизуор Уосан перестал меня видеть вообще, а если видел, то с керосиновой лампой (ибо я перестал жалеть горючие запасы) и чернилами, которыми писались телеграммы.

Каждый высеченный рисунок втягивал меня в опасное болото. Я пропускал завтрак, обед и ужин, лишь бы только понять, что это за буква, там, на стене. Мне попадались маленькие ниши в скалах, в узких, когда-то засыпанных проходах, и я чётко видел комнаты. Несомненно, ручная шлифовка, но довольно положительный результат: они пригодны для жизни. Вспоминая обряд инициации, который я видел ранее, сделал вывод, что гунтасвина имела большую этническую рознь, и рост, средний для нас, им походил высоким.

Итак, я полагаю, что тем высоким существом, что вставляло кости в уши, была верховная правительница Укшунш-мировали-Укшун, выступавшая в племени как предводитель и организатор обрядов, мать жрецов, мутант страшного роста. Я видел её на трёх рисунках. Один, выполненный резьбой по камню, изображал: Укшунш-мировали-Укшун копает яму, из которой выглядывают толстые питоны. Рядом стоит жрец и держит за руку ребёнка. Второй рисунок, на потолке, был чем-то намазан. Я понял, что это уголь, когда смыл контур слюной. Укшунш-мировали-Укшун проводила инициацию на юноше. Полагаю, что это один и тот же петроглиф. Третий рисунок был до ужаса испорчен насекомыми, которые проделали на нём гнёзда: Укшунш-мировали-Укшун отрезает половой член маленькому мальчику.

Возможно, предстанет вопрос, как мне удалось расшифровать и распознать рисунки, нанесённые на скалу тысячи лет назад? И я смогу честно ответить: сохранились они в таком хорошем виде только благодаря тому, что сюда доселе не ступала какая-либо нога. Чтобы попасть в ту часть пещеры, в которой находились я и петроглифы, нужно было иметь специальное оборудование; я достал его из судна.

Ведь нельзя предположить, что кто-то сумеет запретить мне заниматься такими походами; Мизуор Уосан мой помощник. Не трудно догадаться, кто является капитаном.

А на вопрос: «Как же мне удаётся читать древний язык?» — я отвечу громко: «Это поломанный латинский!» Не везде и не всегда, но в основном, — поэтому я смог вычитать некоторые надписи и прийти к таким заключениям…

***

Оказалось, что я вернулся поздним вечером. Мизуор сидел за костром и ел только что поджаренную рыбу, выплёвывая косточки. Он даже не удивился мне.

— Мизуор, всё в порядке? — спросил я и сел рядом.

Он сказал:

— Да.

— Я обнаружил поистине значимую находку. — Я указал на тетрадь, в которую записывал наблюдения. — Мизуор, когда мы выберемся отсюда, всё будет по-другому. Нас будет знать большая часть учёных и исследователей мира.

Но в ответ на моё возбуждение глаза Мизуора горели безумным зеркалом, отражающим огонь.

— А ты ищешь помощь?

— Ищу, — окончательно ответил я.

Он встал и с яростью бросил мясо рыбы в костёр.

— Да ты болен! Да ты, мать твою, болен! Какая помощь?

— Смотри: нас спасёт Ом, — и я рассмеялся, указывая на рисунок бога в своей тетради.

Мизуор понял мой юмор, но ничего не сказал.

В это же время я вспоминал последнее, перед тем, как вернуться, видение — круто уходящую вниз дыру, зияющую такой тьмой, что даже моя лампа не смогла осветить очертания стен. Я понимал, что это — финальный этап, к которому можно дойти; ибо на том месте изобиловали надписи, гласящие, что в дыре находится сам Ом.

IV

Кажется, шла половина второй недели нахождения на австралийском острове. Вместе с щетиной росли навыки выживания, росли шрамы и ногти. Не дошло до длинных волос, и хорошо; ибо мне они ужасны не идут.

Утром Мизуор Уосан, спрятавшись за валуном, читал мою тетрадь. Я нашёл его только потому, что обнаружил пропажу. Завидев меня, он не попытался даже сделать вид невиновности. Вместо этого Мизуор поднял на меня некогда выразительный, но сейчас мутный, взгляд и сказал:

— Пора бы тебе кончать с этим. Я вижу, что у тебя неправильные мысли и цели. Ты в безумии, приятель. Опомнись…

Но только я понял его болтовню, сразу прервал и отобрал тетрадь: она была раскрыта на самом интересном месте. У меня перехватило дыхание, открылись жабры в груди, я часто задышал.

— Отстань, Мизуор! — закричал я. — Занимайся работой!

После этого Мизуор пропадал по вечерам, таким образом стараясь не встречаться со мной. Однако через пару дней, в жаркий саванный дождь, на берег, по которому слонялся Мизуор, выбросило тело. Он окликнул меня, и я прибежал. И увиденное, честно сказать, удивило меня до того, что Мизуор схватил моё падающее без сознания тело, всё мокрое и холодное от пота с дождём. Десятисекундный паралич отозвался в воспалённом мозгу сном: я бежал и меня кто-то звал, трогал за руки, поднимал и смеялся. Когда я очнулся, моя левая щека была в песке, а правая часть окроплялась мощным дождём. Песок подо мной превращался в мерзотную топь, и я тонул. Мизуор не перетащил меня в лагерь у пещеры. Повернув голову, я заприметил его, копающегося в трупе: это был лебедино-белый утопленник с обглоданными конечностями, пухлый, или, правильнее сказать, распухший. Когда я подошёл ближе, мне и вовсе почудилось, что прикосновения Мизуора к трупу создают волнообразные колебания, точно под кожей у него находилась жидкость.

Я потерпел обморок потому, что узнал в утопленнике юнгу Гобена Круоти, похожего на ящера.

Итак, Гобен, мой верный ученик и сирота, переехал из Новой Зеландии искать жизнь в мореходстве по наставлению матери, сорок лет занимавшейся врачеванием на военных суднах. Малец работал не сомкнув веко, без укора; это был заядлый прагматик и яркий маринист. Его картины, в основном изображающие утро на корабле, до сих пор хранятся в кают-компании.

А сейчас я видел перед своим бледным лицом — его бледное, смертельное, даже смертоносное.

— Сбереги Господь от злой натуги, — прошептал Мизуор и поцеловал нательного бодхисаттву.

— Пираньи, — пугливо бросил я, ощупывая язвы пальцем. — Или гиены; вчера был ураган, помнишь?

— А затем отлив, да.

Мизуор с волнением и трепетом осматривал труп. Он что-то заподозрил, и мне это не понравилось. За такой короткий промежуток времени от Гобена ничего не осталось. Я даже не мог написать письмо его родным, извещающее их о его смерти. Не было у него никого. Только мы, два заплутавших моралиста, хороним его тело и предаём душу упокоению.

(Признаюсь, что отсёк ему голову втайне от Мизуора, и мы похоронили его в закрытом мешке.)

V

Накануне третьей недели, когда Мизуор сходил с ума и камешками выкладывал сигнальное сообщение, я решился спуститься в дыру. В сетчатом пакете, предназначенном для улова рыбы, поместил голову Гобена. Если кто-то спросит, чем я её отсёк, я отвечу тихим шёпотом: «Зубами». После этого я громко засмеюсь, оставляя вопрошающего в тревожном недоумении.

…Пещера становилась уже, темнее, глубже. Я шёл, и мои зубы бесконтрольно стучали о верхнюю челюсть, я потел. Узкий проход фонарь выделил сразу, только свет прикоснулся к стенам. Ужасные наскальные изображения прошерстили в мозгу. Стук в висках. Засим я кинул в отверстие камень. Метр вниз. Однако тут же созрел вопрос: почему свет не может достать до стен? Я ступил одной ногой вовнутрь, пытаясь нащупать твердь. Ничего не добившись, я вынул ногу, прикрепил на носок лампу и вновь опустил. Таким образом, я понял всё.

Причиной тому, что я не видел в этой дыре ничего, кроме тьмы, послужили испещрённые кровью скалы, петроглифы, символы и остальное невообразимое. Каждый свободный кусочек, каждый чистый кусочек — всё это было в почерневшей, запёкшейся и состарившейся крови. Когтистая рука ужаса сжала моё сердце. Помещение, которое я увидел после спуска, было маленьким, не имело ровных контуров и форм. Выражаясь геометрическим языком, пещерка имела сферическую фигуру, не заострённую между потолком и полом; словно я находился в скорлупе яйца.

Я видел, что некоторые участки песчаника запятнаны куболитрами крови, извергнувшейся на них. Другие участки лишь слегла отставали своим средоточием. Большинство рисунков казались мне свежими из-за их безупречного качества, остальное перекрывали бурые кляксы. Я чётко дал себе понять, что это место — алтарь жертвоприношений. А пол подо мною был мягкий и скрипучий.

Глаза пробежались по стене и рот закричал:

— О-ом! О-ом!

На что в ответ пол двинулся.

— Ом! — завопил я радостно, — возьми мой дар!

И судорожными руками, даже конвульсивными, я вывернул сумку с Гобеновой головой; она упала мешком с дерьмом. Я слышал, как липкая кровь разбивается при ударе.

Меня подняло ввысь. Ом пробудился!

— Ом!.. Это я! Твой жрец!.. Славна гунтасвина! Славна Укшунш-мировали-Укшун! Когонь Икшар!.. Роз Ик-мори!.. Шанок!..

VI

Капитан погиб с пеной у рта — от страха. Учащённое сердцебиение призвало к парезу и отрыву тромба.

Здесь будет описано, что увидел капитан. Его крики действительно пробудили существо, жившее там, свернувшись клубочком. Никто не тревожил его веками. Несмотря на то, что капитан именовал его богом, существо являлось несколько противоположным своему значению. Демоническая сила прорвалась на Землю через вечную мерзлоту и, следовательно, океанские чёрные глубины. Это всё навивает космический, лавкрафтовский ужас.

Тогда, во времена правления племени гунтасвина, утекло многое. Хотя бы — куда пропали все люди? Но это уже не считалось важным ни для кого. Мизуор Уосан ещё тринадцать дней будет выживать и ждать капитана, прежде чем умрёт от малярийной сыпи.

Ом, приручённый австралийцами, жертвоприношениями и кровью, таился в той маленькой, скалистой каморке и спал. Не чувствуя запахов, демон сумел уснуть на много лет. Но не стоит полагать, что такой хороший исход для человечества дался легко; ибо когда капитан падал замертво с остановившемся сердцем, а Ом пробуждал лапы, щупальца и члены, навострив кошачьи уши и разинув зубастый рот, — тогда оно отклеилось от пригретых тел под собою, а его анальное отверстие породило кучу запечённого человеческого мяса.