Горе

В тёмной земле явились мои руки. Искавшие мольбы, они сгибались и отрывались, пока не отпали; каждый по отдельности зашевелился, будто червяк. И все они начали ползти. Но я не видел ничего, кроме сплошного мракообразия перед глазами; и я не был похоронен толком.

Мои пальцы лишились ладони и решили идти по своему пути, но я этого не замечал и продолжал двигать рукой. Спустя несколько времени налетели коварные птицы, жаждущие поесть пальцы. Каждая птица схватила по одному. Со стороны мои руки выглядывали из земли голыми конечностями. Проходящие мимо лежебоки не могли сознать меня.

Они были поглощены идеей мономифа, и я был зовом, на который те должны были откликнуться. Гнусавая гордость завладела мною во мгновение слепого глаза, я весь восстал из земли, как переродившийся бог, и предстал всем своим телом, состоящим из плоти и патоки, визави.

Один лежебока испуганно спросил:

— За что ты нас проклял?

Тем временем я обнаружил отсутствие пальцев на патологических ладонях и рявкнул с усталостью в душе:

— Неоказанная помощь — греховное воздаяние.

Из моих трубчатых локонов струилась, как мёд, патока.

— Мы не воздали то, в чём сами нуждаемся. Не правда ли?

— Правда ли?

— Да, правда ли?

Лежебоки усеяли меня семенами раздора. Патока остановила своё течение.

— Вы все будете отомщены, — сказал я победоносно, — каждый ваш ребёнок будет пить свою кровь, чтобы не умереть; каждая ваша дочь будет умолять стены, чтобы оплодотвориться; ибо не будет у их мужей семени животворящего, будет семя выгоревшее, несущее боль, сквернословие и погибель.

Лежебоки в ужасе пали на колени и воздали мою нужду своими отрезанными пальцами.

— На, забирай наши пальцы; мы воздаём и жертвуем.

— Но разве я о пальцах вас просил? — усомнился я. — Вы прошли мимо и натравили птиц, которые украли мои члены.

— Постой! — мы не забирали у тебя последнее.

Я пустил патоку поперёк по венам и намазал благовонной ею лица лежебок.

— Вы ничего не сможете воздать, — сказал я.

Птицы спустились с неба с пальцами в зубастых клювах. Все пальцы предстали у моих ног.

— Это не моё.

— Это твоё. Возьми и лиши нас греха, о котором ведал. Ты всех нас напугал.

— Мы не виновны. Пальцы сами отреклись от плоти, коя в них не нуждается, и превознесли себя в призму пищи.

— Каждое живое существо будет питаться своей злостью! — закричал я. — Ваши чресла не будут препоясаны. Более того, они будут истощать вас. Злость — ваш мёд! Не ешьте его, и погибнете. Ешьте его — и вы будете страдать, пока злость не погубит вас истощением. Вы узреете, что такое зраки и катаракты, вы забудете собственные имена от расстройств рассудка!

Лежебоки вновь склонились в неумолимом ужасе.

— Что, что ты хотел тогда получить от нас? — закричали они.

— Руки, — ответил я.

— Но как же! Твои пальцы исчезли, и мы испугались. Мы подумали, что ты — нечисть.

— Ты использовал нас бы. Ты встал без руки. Не правда ли?

Я пил патоку из пальцев.

— И кем я восстал, вам не понравится.

— Мы не садили демона! Если так — он всегда был в тебе.

— Это вы — сотворённые, чьи жалкие рты захотели отведать вкус демиургических плодов.

— Оставь попытки запугать нас своим бессмысленным рёвом!

— Нам не страшен абсурд!

— Мы и есть маги, очаровывающие дьявола!

— Будь по вашему; я не ведаю, что творю. — Я распался на прах.

Лежебоки переглянулись.

— Не удалось нас свести с собою, — указали они на землю.

Лежебока вынул яблоко. Поднеся его ко рту, рвота явилась догмой.