Красное лето

Красное лето

В то лето людишки уходили с ума.

I

Невыносимо радостно было на душе у неё, ибо началось лето.

Она произносила это слово – лето – отдавая себе отчёт о схожести с именем Лолита, которое так умело и образно передано в одноимённом романе; она любила читать. Даже больше: она читала, чтобы любить, — когда открывала книгу, в её груди шустро расползался рой жучков, засевших в тёмном углу и нешевелившихся с момента отключения света. В книгах она находила приятное и полезное, всё её существо состояло, казалось, из абзаца и форзаца.

Все называли эту странную девушку Бегемотой. Ошибочно будет предположить, что из-за пышности форм или овала лица, так как прозвище уходит корнями в глубокие времена, когда её самой на планете не существовало. (Выходит, несомненно, странный парадокс.) Бегемота никогда не чувствовала возмущения по этому поводу, ей было плевать. Почему бы и не плевать, когда меж снисходительными репликами проскальзывает милое звучное «Мота». Если человек, к несчастью своему, видел Бегемоту на улице, то непременно должен был заметить постоянную ядовитую насмешку чуть ниже носа, у губ. Подмышкой Бегемоты всегда прижата книжонка, чёрная, в твёрдом переплёте.

Не стоит думать, что о Бегемоте пойдёт повествование в следующие несколько страниц; оно совсем не про людей и не ставит перед собой цели раскрыть того или иного человека — это, в первую очередь, страшная летопись впечатлений, которые я застал здесь, в этом отдалённом от человечества лагере. Для удобства изложение будет воспроизведено от лица незаинтересованного, чужого, непредвзятого — меня.

Я прибыл в лагерь вместе со всеми девятнадцатого июня, на велосипеде, когда солнце ещё не ложилось, но темнело. Я знал Бегемоту с детства, посему и описал её изначально, использовав некоторые факты для плавного введения.

Меня зовут… Прошу извинить. — Звали, меня звали Стив. Теперь никто меня так не зовёт. Вот за что я извиняюсь.

II

Бегемота поставила у большой каменной стены свой велосипед, достала из багажника книгу и пакет с бутербродами. На всех она смотрела плотоядно, жадно, словно говоря о том, что никто не получит и кусочка её еды. Она ушла не дожидаясь всех. Остальные ребята так же припарковали велосипеды и прошлись по этой обетованной площади, которая вела только к небольшому парку с домами. На стене, где стоял велосипед Бегемоты, висела табличка:

Лагерь с условиями для душевного благополучия.

Кто-то дразнил:

— Поздравляю с новосельем, дурьё! Вы все — душевники.

— Какие душевники? — с неприязнью спросила кореянка Ша Лунё; не держащая осанку, с грязными каштановыми волосами и лицом, напоминающим щурящегося стервятника.

— Душевнобольные.

Ша Лунё засмеялась, хрипя горлом и выкашливая будто что-то из потаённой глубины тела, плоти, её желудочно-кишечного тракта. Пожалуй, так. Я помню, как оно всё началось: так оно началось.

И все ребята исчезли уже через полчаса с закатом, забились, как мыши, в свои домики, соседствующие друг между другом на маленьком расстоянии. Довелось в этот день вновь видеть Бегемоту, её лукавство, её ногти, её герпес. Совсем стемнело. Бегемота наклонилась, выгнулась, положив руки, точно собака, на круглый чайный столик.

— Ба! — сказала она сперва серьёзно, а затем конвульсивно, шёпотом, рассмеявшись: — Ты такой бледный! Хорошо, что ты поехал. Ты хоть понимаешь, что нас ждёт впереди? Какой ужас?

Далее что-то произошло. Кажется, это Бегемота выходила на улицу в туалет.

—… И сколько нас? Боже, какого чёрта! Я не могу выносить рядом с собой столько придурков!

Но Стив даже не отвечал ей.

— Пятеро, не считая нас? — продолжала она, — верно?

— Четверо.

Глаза Моты округлились.

— Чёрт! чёрт! — бесилась она. — Шесть человек в маленьком лагере! И мы должны уживаться? мы обязаны?

Она уселась на свою тёплую постель второго яруса кровати.

— Я буду вам улыбаться… — продолжала она. — Я буду улыбаться кишкам своим, накручивающимся на ваших мечах...

Стив залез к ней, но Бегемота спряталась за книгой.

— Не бойся, — грустно успокаивал он.

Но Бегемоте так понравилось накручивать себя, что она улыбнулась ему ещё шире, но уже добрее, и сказала неуловимым кокетливым шёпотом:

— Тихо, тихо… Никто не услышал.

III

Было, точно могу сказать, ещё несколько подобных ситуаций, скорее странных и пугающих, чем нелепых. Не вижу смысла останавливаться на таких пустяках; продолжаю документацию, так выражаясь, на фрагменте между поздней ночью девятнадцатого числа и поздним утром, возможно даже в начале дня, двадцатого. И почин был прекомичный. Утренним туалетом весь лагерь встретился на улице. В траве, лениво ползающих, обнаружили стайку белых диких зайцев.

Кто-то поджёг сухой тростник и рассмеялся во весь голос:

— Здра-авствуй, лето красное!

Стив испугался, и в глазах потемнело. Он отошёл назад как бы в слепоте, закрыв лицо руками, а когда обернулся на зайцев, то увидел тех в горящей траве. Это, по-видимому, огонь решил перекинуться на них. Больше всех была удивлена Ша Лунё, визгливо вскрикивавшая каждый раз, когда обожжённый каким-то огоньком заяц пищал от боли.

— Господи, да что вы стоите? Куда вы смотрите?.. Ай! — вырвалось у неё, когда раздался писк. — Может, потушить? Потушить, да?

Был обед. Многие ещё заспанны и мяты, поэтому не прилагали особых усилий. Стив перепугался, как маленькая девка. Он в порыве яростного исступления прыгнул на траву и стал затаптывать как безумный тот огонь, весело и опасно вспыхивавший под ним. Итог не трудно предугадать. Все видели и у всех это отпечаталось в памяти, как детский кошмар, все видели Стива, прыгающего по зайцам, по их склизким и квакающим пузырьками телам, разбрызгивая кровь и трубчатые кишочки.

Ша Лунё сложило в два счёта, она судорожно завопила, как при родах, взявшись за живот и будто желая промять рёбра вовнутрь. Глаза её очертились жёстким чёрными контуром, подрагивающим, воспалёнными, красным. Из шока всех выдернул её протяжный тромбонный смех. Лицо Ша Лунё не поменялось, как и поза, просто она смеялась.

Ужас покрыл все члены Стива. Он тоже хохотнул, так, импульсивно, как бы нехотя, но перед этим позволив губам искривиться в односторонней улыбке, позже переросшей в хохот.

Смех — о нём столько сказывают, столько сказывают!.. Это защитная реакция на поражение рассудка.

***

— Не ходи к липе, — сказала Бегемота, — там зайцы. Скоро я их похороню; мне так жаль!

Стив думал: «И что мешает мне ходить к липе? — то, что там трупы зайцев? О чём говорит Мота?» Он оборачивался к окну и смотрел на лагерь. Форточка была открыта.

— Мота, — начал он сбивчивым задыхающимся голосом, — давай поговорим.

— О чём же? — с улыбкой ответила она.

— О людях. О Ша Лунё; странная баба, не находишь?

Бегемота пожала плечами:

— Ну, да. Я заметила это ещё тогда, во время поездки: она держалась всегда на конце, лениво перебирая педальками.

— Вы ведёте себя не так, как… Понимаешь, Мота? — вы словно все нездоровы. Мне так страшно порой наблюдать за вами, за тобой.

Бегемота долго молчала, а затем снова улыбалась. Мне казалось, что на её губах поселилась маленькая, тонкая змейка, только вылупившаяся, она пристала к её рту, всосалась в него.

— Я не понимаю тебя. Ты бредишь, Стив.

— Нет, не брежу! Лето на дворе, а вы сходите с ума!

Она резко встала и пронзила его холодным взглядом. Через несколько секунд в домике погас свет. Бегемота отвернулась к стене.

— Ты спать? — спросил Стив огорчённо.

— Отстань.

После этого разговора мне стало не по себе. Конечно, ничего толком не произошло, но что-то внутри меня сошло с рельс. Я навсегда откинул любые попытки говорить об этом, намекать и узнавать, что они все думают. Мне было, признаться, ужасно одиноко, так как я единственно себя ощущал здесь здоровым, неподвластным к глупым и притворным поступкам.

Завтра суббота. Бородатый цыган по имени Иаков обещал сделать шашлыки.

***

С утра лагерь проснулся от громкого воронья. Все вышли: Бегемота, не успевшая одеться; Стив за ней; вышла Ша Лунё, клочок волос торчал вверх, она с отвращением наблюдала за худыми, извергающими кал птицами; Иаков, с бесчеловечной улыбкой, с шампуром в руке, со своей щетинистой голой грудью; выбежал, кряхтя, молодой слесарь; его так звали все вокруг; и ещё один менее важный человек. Все уставились на небо: вороны не то чтобы кружили, а скорее танцевали, расправляя крылья навстречу друг другу, торопливо летающим в каком-то калейдоскопе, по одному и тому же маршруту, и каждая ворона зацикливала собою танец.

— Что с ними? — ухмыльнулась Бегемота и подняла с земли камень.

— Я думаю, сезон спаривания, — брезгливо ответила Ша Лунё, посмотрев на Бегемоту. — Трахаться хотят.

Тем временем камешек потерпел промах. Бегемота наклонилась за ещё одним.

— Зависть берёт, — странно сказал цыган.

— Зависть? — удивился Стив. — Какая зависть?.. Эй, каждый берите по камню и кидайте к верхушкам деревьев, старайтесь попадать в стволы. Испугавшись удара, вороны с деревьев встрепенутся.

Все взяли по камню. Стив, ощутив себя лидером, кивнул. Но в тот же момент, когда он смотрел на вороньё в ожидании камнепада, что-то тяжёлое с жгучей болью опустилось в его живот: это был камень Ша Лунё. Подняв голову, Стив увидел улыбку отвращения на её лице.

«О господи, — прозвучало в нём, — о господи. Они думают, что вороньё — это я?» Поражённый Стив посмотрел в глаза остальным, ища какую-то надежду. Затем уже не жгучая, а дробящая боль вонзилась ему в щеку; затем рука вскрикнула стёртым кусочком плоти; затем всё тело. Его все закидали, как жалкого еретика.

Когда окончился залп, все дружно рассмеялись, как после анекдота на ночёвке. Кровь же струилась из свежих ран Стива, он хватал их, зализывал, сжимал. В ужасе вздёрнув голову, он побежал в свой домик. Снаружи смеялись. И я не понимал: за что? Иаков вытер жирный шампур о вьющиеся свои волосы на груди. Бегемота флиртовала с ним. Ей было плевать, что столько больных глаз смотрят на её задницу.

Зачем же они смеялись? Им было смешно, возможно, из-за боли, причинённой мне. Не мог поверить в то, что Бегемота сходит с ума. Она не заступилась за меня.

Я латал свой подбитый нос, стоя пред зеркалом. Мой лоб был израненный, в каких-то язвах. Иногда, поворачиваясь на окно, я видел картину того, что происходило с ними. Вот что я видел: серый дым вился из кустарного мангала, сделанного из кирпичей, рядом стоял Иаков и махал на огонь газетой. Остальные ребята шутили в небольшой компании.

А у меня не останавливалась кровь. Я видел также, как ребята ловили мышат, складывали их в праздничные пирамидки...

Я закрыл двери табуретом и лёг спать, ощущая знойное свёртывание и образование струпьев.

IV

Меня попустило, и я вновь могу продолжать повествование. Вспоминая события, произошедшие со мною в этом лагере, я удивляюсь сам себе: как же я не покончил с собой?

Стива тошнило, как рыбу и как голубя, весь день. Он вспоминал людей, и его тело начинало трястись от холода. Ну, удивительно! Но холод был реален и не мним, даже несмотря на сорокаградусную жару, постепенно накалявшуюся в середине июня. Так вот: все люди казались ему уродливыми; он не видел в них зрелого образа. Цыган Иаков для него точно из ада вернувшийся, редко мытый, всегда пахнущий потом, всегда улыбающийся золотыми, гнилыми зубами, никогда не бреющийся и тугой, высокий, толстый… Чёрт! он напоминал Стиву жирного кабана. Стив его ненавидел. Этот Цыган всегда думал об одном и том же, его взгляд был скверный: или пустой, или похотливый, скорее развратный, присущий насильнику своей кареглазой Рады.

(Не подумайте же, что я вношу в летопись информацию и тем самым раскрываю людей, нарушая своё же обещание, что не буду этим грешить; раскрытие происходит совсем по-другому.)

От мысли о Ша Лунё у меня болел живот; мерзкая, грязная, грязная сучка! Ничего из себя не представляет. Мне довольно будет и того, что она умрёт как-то от своего невежества.

А что Бегемота? Я её простил. Нам ещё предстанет прекрасная возможность объединиться.

Что же касается слесаря: с ним у меня произошёл конфликт на бане.

Полностью нагая Ша Лунё тёрла до красноты своё тело, обёрнутая к бревенчатой стене. Слесарь смотрел на неё. Я в это время выдавливал на руку спермоподобный шампунь. Слесарь подмигнул мне своими европейскими глазами, пошевелил, будто жуя, худыми губами и заулыбался. Меня тут же переклинило.

Стив подошёл к нему вплотную и злобно процедил:

— Не вздумай прикасаться к ней!

Слесарь оторопел и погрубел:

— Иди на хрен! Кто ты? Ты кто для неё? Она первая бросила в тебя камень! Первая! первая! А-ха! первая!

Слесаря согнуло назад; он засмеялся.

Ша Лунё, заслышав странный шёпот, развернулась. Она закрыла грудь ладонью, однако через пальцы просачивался твёрдый сосок.

— Освободите меня от себя, — сказала она.

Стив с размаху ударил слесаря по желвакам, что тот захрипел и подавился собственным кадыком.

Ша Лунё вскрикнула.

Стив выбежал, не забыв накинуть белый халат.

***

Я о том, что слесарь такой же безумец, как и все. Однако после этого конфликта лагерь смотрел на меня по-другому.

V

Действительно, баня напоминала Стиву избушку с мясными стенами (возможно из-за того, что лето было красным и в особенно пекущие дни отражалось в стёклах). Такие наблюдения показались ему вздорными и ненужными, однако сердечными. После инцидента со слесарем Стив не заходил в баню, не мылся там; по утрам, за домом, тот с рычанием опрокидывал на себя десять литров проточной прохладной воды. Зубы не чистил.

Особо застенчивые предварительно говорили всем, чтобы идут мыться. Ша Лунё, к примеру, было абсолютно плевать: никогда она никого не предупреждала, и любой желающий искупаться мог застать её нагишом, что и произошло со мною. Стоит отметить, что большую часть походов в баню я совершал вечером, поздним вечерком, даже под ночь, надеясь, что никто не решится ни с того ни с сего ополоснуться вместе со мной в то же время. Ночью там до ужаса одиноко и синевато: вкусно пахнет мыльница, наполненная туалетным и хозяйственным мылом, шампуни, лосьоны. За окном тьма-тьмущая: ну ничего, словом, не видно. И сейчас, в общем-то, не об этом...

Стива мутило каждый раз, когда он переступал злосчастный порог. Прекрасность момента он видел, отмечал, но скованность мышц не мог пересилить. Вот он включает воду, из дыр сочится вода, жёлтый электрический свет где-то в углу мигает, а потом горит долго-долго, вселяя надежду о том, что это мигание более не повторится. Какие глупые мысли, думал он, населяют его голову; не много ли странностей вокруг и так?

Душа у него помирала. Не выносил он находиться в бане, и всё тут.

VI

Страшен был день двадцатого июня. Все в лагере стали как собаки, злые друг на друга, жестокие, неумолимые.

Они нашли в старой кладовке грузовые сани; у библиотеки рос болезненный холм. Все туда. Стив мучился от того, что его сердце сосал червь самолюбия, лаская мембранной камеры. Такое неприятное давление, жара… Точно сердце его тошнило.

Ша Лунё и Бегемота сели в сани первые, их толкнули, трава задымилась, разрываемая полозьями, и застонала. Затем скатились следующие.

У Иакова была мёртвая мамка. Он постоянно упоминал об этом, скатываясь, пока вдруг не рассвирепел, не вспыхнул термитным огнём. Он сбил с холма бедную Ша Лунё, и та сначала покатилась вниз, лицо её звучно клацнуло об какой-то сливовый пень; порвалась одежда, все её органы вместе с ней; выходившая кровь тут же запекалась. Ша Лунё лежала у подножия холма, на обетованной площадке. Челюсть смотрела неестественно вниз, как у обезьяны; плечо левой руки раскроилось об сук: из бледного мяса шла малиновая кровь. Она хрипела и завывала, и это звучало не так, как завывает человек от боли: скорее смешно и наигранно.

Но все видели, что Ша Лунё разворотило и она гаснет.

Иаков сел на холм… задумался… напрягся… Так и летело время.

Ша Лунё не хоронили. Её выбросили в кусты. Паренёк, который, видимо, начинал выстраивать с ней отношения, был в ужасе:

— Вы испортили лето.

Паренька звали Хутар; арабские корни, но пакистанец. Никаким военным делом он не занимался. Это худая палка с мрачным наклоном, с печально кривой спиной, с болезнью лёгких, о которой никому и ничего…

Хутар нападал на Иакова, а тот пообещал, что убьёт его и будет при этом улыбаться. А ещё обесчестит, как кошку. Хутар ушёл к себе после этих слов. Стива рвало. Ему всё было мерзко, хотелось испустить вместе с желчью и не переварившейся едой комок неприятных ощущений. Но он был глубже и, кажется, никакой орган не занимал.

Мне мерзко, мерзко, мерзко! Не хочу это писать. Всё это бешенство! Никто не прочитает это теперь после всех событий — некому!

VII

Стив настаивал похоронить Ша Лунё по-человечески, хотя бы для того, чтобы её разлагающееся тело не привлекало пасти пожирателей падали, а также, чтобы в домиках не завелись насекомые. За это выступили Хутар, Бегемота и Стив. Все остальные были против.

В начале июля Ша Лунё похоронили. Примерно в то же время Иакова нашли с перерезанным горлом у себя в постели. Сосед его, слесарь, в ночь убийства отсутствовал.

Наутро в лагере поднялась мрачная паника. Появился ночной караул с арматурами.

Я вообще старался не покидать домик, за исключением туалета и столовой. Большую часть времени я провёл взаперти с Бегемотой, которая начала панически чего-то бояться. Я утешал её, однако это не помогало, она истерила, рвала на себе волосы и проч. Это очень сильно действовало на мои нервы. И настал, наконец, тот момент сплочения, о котором писалось ранее. Бегемота напрочь отказывалась выходить без меня на улицу, брала меня в туалет, чтобы я дежурил, и на баню. Кажется, это продолжалось несколько дней…

Затем у Бегемоты и Стива возникла беседа:

— Я понимаю, что больна, — огорчённо прошептала Бегемота.

— Если ты понимаешь… это уже хорошо.

Бегемота улыбнулась, как чертовка. Все её зубы были жёлтые, даже губы. За окном горел костёр.

Стив обомлел и обнял Бегемоту.

— Разреши мне войти в тебя, — сказала Бегемота.

Стив не отвечал.

Бегемота вырвалась, словно отклеевшись от прежней кожи. Глаза её бегали по кругу, как безумные колёса.

Стив забыл, что хотел сказать.

— Задумалась! Закашлялась!

Бегемота вспомнила: Стив был ей должен. Она разбежалась и разбила себе вдребезги лоб. Кровь тупой ланью зажурчала на полу, капля за каплей.

Тошнило как рыбу. Меня тошнило ещё долго, о, долго. Как же долго!

Она так и лежала в форме звезды. С тех пор в то лето я ни разу не плакал. Больше со мной ничего не случалось.

VIII

На рассвете кто-то в окно постучал. Тихо-тихо… Никто не услышал… Никто не открыл…