Молитва кукурузы

У задушенного кота спросили, за что его задушили поздней ночью, апрельскою флюорографией, во времена какой-то далёкой снежной революции.

Кот был напуган:

— Мяу-мяу-мяу, — утверждал кот, — мяу-мяу-мяу.

Журналисты позвали докторов. Доктора приехали поздней ночью, апрельскою флюорографией, во времена какой-то далёкой снежной революции. Перевязали. Засунули на голову какой-то обломок от базарного рупора.

Кот попросил сурдопереводчика. Придя, сурдопереводчик с белой огайской шляпой улыбнулся коту и кивнул.

В общем, вот что стало известно: всё началось поздней ночью, когда хозяйка насыпала в миску немного кошачьего корма. Кот пошёл его лакать. Ужин происходил долго, признаться честно, очень даже долго. Вкусный был корм и спешить было некуда. Хозяйка же отлучилась в свою комнату оплакивать мёртвого племянника. Примерно в то же время, когда хозяйка уснула под свечами, а кот окончил приём пищи и приготовился покидать кухню, у него заболела грудь. Заболела сильно, — отмечал сурдопереводчик каким-то загадочным жестом. Кот распереживался и пошёл к хозяйке в каморку. Та спала. Кот запрыгнул к ней на постель и потёрся хвостом о мокрые щёки. Хозяйка проснулась, и кот обсудил с ней всю ситуацию и природу болезненности в груди. Кот, — вновь отмечал сурдопереводчик, — не понимал некоторой скованности реакции хозяйки. Она меня понимает, — говорит, — разговаривает со мной даже. Не понимаю, — говорит, — что произошло в ту ночь, но она, — говорит, — была ко мне настроена как-то наискось, как-то, — говорит, — нейтрально. В общем, кот закатил истомную истерику и заставил хозяйку собрать больничный чемоданчик: поехали на флюорографию. Кота ласково приняли повивальные бабки, какого-то, — говорит кот, — хрена, и засунули его в клетку. Кот удивился: «Я, — говорит, — чуть не умер». Да, и было там из-за чего умирать, было! Провёл в клетке кот больше ночи. На дворе стоял апрель, было прохладно, поэтому кот особо не завывал и не мяукал, словно нимфоманией поражённый, ночь напролёт. Но, — говорит, — иногда, конечно, позволял себе подобные выходки. Наутро кота достали и повели в дальний, самый тёмный и страшный отдел части ветеринарии — в отдел хирургический. Кот округлил глаза и задумался: пришло на ум, что именно там котов лишают тестикул. Какое печальное известие, — говорит, — какое печальное! Кот тут же задрыгался и побежал прочь по освещённому коридору. Словили. В клетку. Хозяйку, едва не терявшую сознание, отправили на второй этаж, к регистраторше, получать таблетки от сердца, головы, давления и вагиноза. Последнее, — говорит, — я вовсе не понял. Какого это, — говорит, — такого вагиноза-то? Ну, забыли. Кота сковали и привязали к белой кушеточке. Убежать было нельзя. Царапай — не царапай!

Сурдопереводчик заикнулся, чего-то испугался, шляпу свою снял и как бы траурно положил её на колени:

— Прошу меня простить. Я не могу более… продолжать перевод. Простите… Ах, простите.

Тот, кто спросил кота в начале рассказа, нахмурился:

— Как это так? извините?

Кот лежал на больничной кровати, распухший и слегка вспотевший, с мокрой шёрсткой. Он не слушал; мордочка его была отворена, усы торчали во все стороны, как у какого-то мушкетёра, а рот был как-то открыт, но очень по-глупому.

«По-глупому. Да», — отмечали все вокруг.

— Только вообразите, доктор, — плакала хозяйка, рассеяно перебирая в руках стрекочущие таблетки, — с этим котейкой я всю жизнь. Только вообразите! Всю жизнь!

Доктора успокаивали хозяйку. Пытались…

— А! О, господи-и!.. А-а!.. — разрывалась она.

Тут в палату забежали хлопотливые фельдшера, медсёстры и прочие сливки. Бумаги посыпались на пол.

— Доставай!

— Куда же? Куда подписывать?

— В 12-й!

— Что?

Кот протяжно мяукнул и зашевелился.

— …В № 12!!

Кота запеленали в плотное защитное полотенце, так как он начал шипеть, точно змея, и кидаться на всех своими нестриженными когтями. Повели в рентгеновское отделение.

Сурдопереводчик с ужасом спохватился, схватил шляпу и нахлобучил её на мокрую голову. Побежал в кабинет. Хозяйке махали три доктора — та распласталась.

Потом по радио, стоящему на глянцевом столе, громогласно и безнадёжно прозвучали внятные слова мужским голосом: «Внимание. Говорит… кукуруза». Потом последовало молчание. Голос продолжил: «… Кукуруза. Страшное известие накрыло нашу столицу… Революция. На далёких снежных… странах».

— Какая такая революция? Неужели — будем?

— Будьмо, братцы!

Сурдопереводчик вернулся в кабинет вместе с котом на руках и принялся торопливо-торопливо постигать.

В шок всех повергли следующие подробности: снежная революция, о которой толковали по радио, удивительным образом разгорелась прямо во время выборов Папы. Удивительно, — говорит, — как всё повернулось. Обеспокоенные люди увидели чёрный дым. Всей толпой грустно зажурились. Однако потом в трубе вспыхнул не дым — пламя! Красное, как задница черта, как солнце! Яркое, пылкое и толстое. Спустя несколько минут подъехали пожарные установки… — а! — пожарные машины. (Сурдопереводчика исправил насупившийся кот.) Потушили разгоревшийся огонь. Зашли вовнутрь, а там — трупы трупами укрыты! Страшная вонь горелого мяса! Панический хохот. Крамольная, — говорит, — невинность… Спросили тут же: что произошло? Ответили журналисты: в католическую церковь ворвались вандалы, избили всех служителей, забрали иконостас. Произвели полное мародёрство. Нелегально продали реликвии. В городе поднялся ураган массовых беспорядков и разлилась волна протестов. Все друг другу хотели перегрызть глотки. Стал человек человеку — волк.

И это всё продлилось, — говорит, — три дня, пока город не оцепили государственные силовики и не загнали протестующих в угол. Пострадало больше тысячи людей и зданий. Зажглись кукурузные поля.

Сурдопереводчик, переводя дух, попил воды и продолжил:

Затем, — говорит, — начались поиски зачинщиков. Обещали самую суровую меру наказания — казнь молитвой кукурузы.

Все вопросительно перебили сурдопереводчика:

— Что?

Это, — говорит, — казнь, в ходе которой умирающий принимает свою смерть от того, что молится на кукурузу. Нововведение из США, — говорит. Страшное дело. Но возникает проблема: все кукурузные поля сгорели. Зима тогда была тёплая, посадили много урожая. Вот и всё — облом!

— Так что же, что же произошло с котом?! — закричала хозяйка и тут же упала в обморок.

Сурдопереводчик тяжело вдохнул и так же тяжело выдохнул:

— Он, люди, был подвержен страшной казни, неудавшейся, правда, по итогу… Никто, — обратился он к вопрошающему, — кота не душил. Вот как. Он сам пытался удушиться, по своему желанию.

Кот сделал согласительный жест мордой.

***

Прошло уже достаточно времени: всё образумилось. У кота ничего не обнаружили в лёгких, хозяйка осталась такой же хорошенькой, сурдопереводчика уволили к сидоровой козе вон.

Так что же произошло тогда, поздней ночью, апрельскою флюорографией, во времена какой-то далёкой снежной революции? — самоубийство.

Сурдопереводчика изгнали из города по настоятельному совету кота. Хозяйка устроила страшный скандал. Все инстанции были изнурены постоянными звонками и прочим безумием.

Поздней ночью из католической церкви исчез кот. Апрельской флюорографией он устроил больничный переполох. Снежная революция? Что вообще происходит? Где связь?

Прежний кот помолился кукурузе, казнив себя, а сбежавший из церкви подменил его.

Сурдопереводчик пытался связаться с хозяйкой, и его голос был дрожащим. Но хозяйка вновь послушала совет кота — сбросить трубку.