Глава 1. На озере Тиамаро

Часть 1. Во власти Ягуара

3816 год, поздняя весна.

Месяц Тучных Трав,

12 день.

Восточный Эргеньяр,

Долина Озёр.

Окрестности поместья де ла Серда

  Раскалённое солнце висело в зените, превратив синюю гладь озера в слепящее зеркало.

В тихой, недвижной воде отражались заросли кустарникового дуба и цветущие метёлки сеселий, чей приторно-сладкий аромат тягуче растекался в горячем воздухе, постепенно смешиваясь с терпкой, пыльной нотой выжженной солнцем травы.    

Почти посредине озера вытянулся остров с двумя невысокими горами, — удлинённой и конусовидной.  Их подножия тонули в пышной темно-зеленой растительности, которая отсюда, с берега, представлялась  взгляду мягким мохнатым ковриком.

Порою над озером Тиамаро пролетали белые чайки, издавая в полёте резкие, скрипучие крики, а в зарослях кустарников с жёсткими, колючими листьями изредка шевелился и пыхтел кто-то невидимый. 

 Вдали, на той стороне озера, берег поднимался отвесными скалами, а уже за ними, заслоняя от края до края весь горизонт, величественно вздымались зубчатой стеной Аррамарские горы. Их заснеженные вершины проступали темно-синими контурами сквозь сизую дымку, и в той стороне распластался, купаясь в солнечных лучах и в пронзительной синеве неба,   тёмный силуэт  большого кондора.

 Слева от озера, ближе к горбатым холмам, земля заболачивалась, превращаясь в топкую трясину, и там живой зелёной стеной  шелестел тростник. Налетавший порою оттуда порыв ветра приносил резкий запах озёрной тины и удушливый аромат звёздчатых цветов, которые обыкновенно растут по краям топи.

 Здесь же берег оставался сухим и пологим; спускаясь ближе к воде, он переходил в прибрежную полосу мелкого белого песка, который в эту пору дня ослепительно сиял, раскаленный нестерпимым полуденным зноем.  

 Выше по берегу, на склонах невысоких пологих холмов, земля  покрывалась короткой жёсткой травой, и среди неё тут и там торчали, словно канделябры, высокие палки кактусов. Темно-зеленые мясистые стебли их усыпали длинные и острые как иглы, шипы; но на самых макушках кактусов тянулись к небу тонкие цветоносы в сером пуху, увенчанные розовыми и красными бутонами ещё не распустившихся цветов.

 Дальше на восток до самого горизонта расстилалась бескрайняя саванна с редкими островками акаций, и оттуда, извиваясь, бежала хорошо наезженная дорога. 

Теперь по этой дороге, поднимая тучу густой коричневой пыли, не спеша двигался большой табун лошадей, сам похожий на плотное, бесформенное облако.

***

 В нескольких корпусах впереди, указывая путь вожакам, ехали два смуглых всадника в широкополых соломенных шляпах и пёстрых рубашках, подпоясанных широкими узорчатыми кушаками-чирилья. В центре груди у каждого из них, словно маленький щит на скрещённых ремнях, ярко блестел серебряный диск величиной с ладонь, – так называемый лаку-та. То было традиционное украшение, своеобразный знак рода, по которому всегда и везде узнавали воинов-найрано. Этот серебряный диск являлся  для них предметом гордости даже большей, чем кривой нож найрата, давший название всему племени.

 И хотя у  обоих найрано сёдла были самыми простыми, — с деревянным каркасом, обтянутым мягкой кожей, — держались эти парни верхом с непередаваемой удалью и грацией прирождённых наездников. Изредка они вскидывали руки или издавали короткие, пронзительные свистки, чтобы вожаки табуна, ходко бежавшие следом, не вздумали свернуть с дороги пощипать травы. 

 За вожаками напористо шёл основной табун, — единым потоком блестевших от пота конских боков, всхрапывающих морд и мелькавших ног…   

 В удушливом пыльном мареве все лошади казались одинаково серыми, хотя на самом деле, верно, были разных мастей. Они бежали размашисто, держась бок о бок, и крепкий дух конского пота смешивался в воздухе с ароматом сухой полыни и горячей земли. 

 Глухой, всё нараставший топот тысяч копыт сливался с редким пронзительным ржанием и сухим хлопаньем длинных конских хвостов, так что на первый взгляд казалось, будто вся эта дикая и косматая живая река бежала сама по себе.

 По самым краям табуна ехало ещё несколько всадников совершенно другого вида: полуголых и обгоревших на солнце, в полотняных штанах и пёстрых, наброшенных на головы пончо,  — это были табунщики, внимательно следившие, чтобы крайние лошади не отбились. 

 Этих крепких парней отличала особая ловкость, ибо сидели они на спинах своих коней гордо и прямо, – безо всяких сёдел, просто на войлочных попонах. Они так плотно охватывали конские бока мускулистыми ногами, а их низкорослые скакуны так чутко слушались малейшего движения шенкелей, что невольно возникало впечатление одного неразрывного целого, будто бы оживших существ из древних легенд. 

 У большинства табунщиков чёрные волосы были заплетены в две косы и перехвачены налобной повязкой, и только один парень, справа, носил волосы стянутыми на затылке в длинный хвост. Пёстрое пончо сползло ему на плечи, открывая взглядам узкое скуластое лицо с карими раскосыми глазами и густыми бровями вразлёт.

 Черты лица молодого табунщика были правильными и тонкими, как и у многих других из племени вайясов, но всю эту благородную  красоту омрачала вечная угрюмость и насторожённость в повадках, – в точности как у дикого зверя.

Куайнциль так редко улыбался, что его губы больше привыкли упрямо сжиматься в тонкую линию, а глаза на неподвижном, застывшем лице чаще смотрели непокорно и  зло, либо в них горела острая, тяжёлая тоска. 

 То была тоска по свободе, которой вайяс никогда не знал, так как родился рабом в поместье белых и всё, что довелось ему видеть в жизни, ограничивалось тесной продымленной хижиной, двором поместья и пастбищем с хозяйскими лошадьми. 

 Ростом он был невысок, худощав и строен, но эта стройность граничила с худобой. Суровый быт и тяжёлая работа с детских лет закалили его тело и выковали мышцы, а жизнь в постоянном  ожидании окрика от надсмотрщиков приучила его  носить маску невозмутимости.  

Движения Куайнциля порою отличались некоторой резкостью и угловатостью, что, впрочем, легко сглаживалось природной ловкостью и грацией, и вскорости должно было исчезнуть, заменившись статью взрослого сильного мужчины.

 Тёмная полоса рабского ошейника плотно охватывала его смуглую шею и почти не бросалась в глаза, в отличие от   искусно выполненного ожерелья из кожаной пластины, на котором болтались замысловатые деревянные подвески. Но вайяс всё равно ощущал на себе ошейник, словно объятья ядовитой змеи, и знал, что в случае его побега хозяину будет достаточно взять в руки маленький жезл – и жизнь раба оборвётся, где бы он в тот момент не находился…

 Впрочем, опасностей в его жизни хватало и без того: Куайнциль был табунщиком, а это занятие требовало умения и сноровки не только ладить с лошадьми, но и отражать угрозы вроде хищников саванны или неожиданного появления дикого табуна. Не говоря уже про быков-тлалокаев, которые, если их близко подпустить, могли смести, а то и покалечить его подопечных. Однако до сих пор ничего подобного не случалось, и арди Эстебан, старший конюший, выделял молодого вайяса, и порою даже ставил его в пример остальным. 

Что было, пожалуй, лишнее, поскольку Куайнциля другие рабы и так не жаловали; его сторонились, считая слишком драчливым и опасались, что он может навлечь наказание и на них. Один лишь Йана-озо, статный молодой вайяс, видевший уже двадцать пять зим, был ему верным другом и всячески старался подбодрить, особенно в те дни, когда Куайнцилю бывало по-настоящему плохо. 

Он и теперь, улучив мгновение, толкнул пятками своего гнедого и подъехал ближе. 

– Хаи-йя, Хуан!.. Не спи на ходу, – тихо окликнул он Куайнциля. – Ягуар уже близко! Вон там, на холме, смотри.

***

Живая, мощная волна табуна неслась вперёд в едином неудержимом движении, заслоняя обзор. 

Так что Куайнцилю пришлось, упираясь коленями и босыми ступнями, влезть на попону своего мерина, чтобы глянуть поверх конских спин в нужную сторону.

Это потребовало от него почти нечеловеческой ловкости; через пару мгновений он снова уселся как прежде, но успел увидеть всё, что хотел.

 Там был, конечно, не зверь, а смуглый человек в светло-жёлтой рубашке и соломенной шляпе, и держался он на лошади с мастерством бывалого наездника.

Проскакав далеко вперёд, всадник картинно осадил вороного коня на вершине невысокого холма и огляделся вокруг.

Оттуда уже открывался вид на озеро Тиамаро и оставшуюся часть дороги, так что спешить ему особо не имело смысла. 

Куайнциль больше не имел возможности видеть своего заклятого врага за несущимся мимо табуном, но этого ему и не требовалось: он настолько хорошо знал это ненавистное лицо с хитроватой усмешкой, что мог представить его даже не закрывая глаз. 

Скорее всего, Ягуар теперь горделиво выпрямился в седле, поджидая остальных, – и с ленивой, презрительной грацией стал нетерпеливо постукивать по сапогу рукоятью хлыста.

 Ягуаром рабы прозвали старшего надсмотрщика Кимса-руми, который  внушал неизменную робость не только им, но даже и своим подчинённым-найрано. 

Невысокий и худощавый, он ходил бесшумно, мягкой кошачьей поступью, и мог неожиданно появиться именно там, где о нём разговаривали.

Особенно ему нравилось застигнуть рабов во время боязливого перешёптывания: «…смотри, чтобы Ягуар не услышал...», – и выйти в этот момент, довольно щурясь, словно и вправду дикий ягуар, удачно подкарауливший добычу. Какое наслаждение звучит в его голосе, когда он, окинув несчастных долгим, торжествующим взглядом, наконец небрежно, с ленцой, произносит: «И что же я должен услышать?.. Не подскажете, мои хорошие?»

Куайнциль не взялся бы точно сказать, сколько зим видел старший надсмотрщик. Судя по внешности, тот давно миновал пору беззаботной юности, однако и до седых волос ему оставалось пережить ещё множество холодов.  Когда Кимса-руми усмехался, то светлел лицом и казался совсем молодым; когда же гневно хмурился, становилось ясно, что он уже не юноша: резкие тени пролегали возле его глаз и рта, а на щеке нервно подёргивался мускул.

Внешне это был мужчина с короткими, как у всех найрано, слегка вьющимися волосами и хищным носом. Он одевался так же просто, как и остальные надсмотрщики, лишь ворот рубахи украшала однотонная вышивка, а широкий кушак, опоясывавший талию, покрывали стилизованные силуэты лошадей. 

Сейчас на груди Кимса-руми наверняка огнём горел серебряный диск, отражая полуденное солнце, а зоркие, как у ястреба, глаза, не упуская ничего из общей картины передвижения людей и лошадей, неотступно искали за конскими спинами именно его, Куайнциля… 

Настроение молодого вайяса сразу упало, и он даже слегка пригнулся к шее коня, чтобы стать незаметнее для своего недруга.

– Тебя ведь ищет, да, Хуанито? – непринуждённо продолжал говорить между тем Йана-озо. – Зачем ты опять ему понадобился?

Куайнциль неожиданно зло оскалился, поворачиваясь к нему.

–  У меня эти клички тсули знаешь уже где?!.. Ты себя ведь Алонзо не называешь? 

Он сжимал и разжимал кулаки, комкая поводья и отчего-то не имея сил успокоиться. 

Появление Кимса-руми смешало ему все планы. 

Они-то с Йана-озо рассчитывали искупаться, а если удастся, и половить рыбу острогой. А может быть, в диких зарослях возле берега попалась бы какая-нибудь более стоящая добыча… 

Ведь был же слух, что после утреннего происшествия Ягуар отправился с докладом к своему вождю и к арди Мануэлю, управляющему поместьем тсули. Они с Йана-озо так  надеялись,  что Кимса-руми задержится там до вечера… 

«А теперь вот поди попробуй на глазах у этого… хищника ловить рыбу!.. Как бы ещё не вздумал ко мне прицепиться. Уж повод-то он всегда найдёт…»

Серый мерин нервно прядал ушами: ему тоже передалось тревожное настроение всадника.

– Держи себя в руках, Куайни, – покачал головой друг. – Помнишь слова Искэй-киню? «Истинный вождь тот, кто умеет владеть собой».

– Помню… Я погорячился… Устал, наверно.

Ему и вправду было неловко, что он так сорвался. Мало ли, что бывает, воин должен хранить невозмутимость

— Смотри, не вздумай сказать такое при Ягуаре, – усмехнулся Йана-озо. – Мы с тобой не свободные люди, и не имеем права уставать. Кимса-руми и так на тебя зуб точит.

— Да что ты его так величаешь, какой он Ягуар? Мисин облезлый, в Интипасуйю он касуку был…

Куайнциль сплюнул в пыль со всем презрением, на какое был способен.

Но друг в испуге зашипел, подняв ладони, и даже оглянулся по сторонам.

— Уэ! Куайни!.. Прошу тебя, придержи язык! Куайнциль, конечно, храбрый как Манчай-киню… Но напоминать Кимса-руми, что его народ был пленником в нашей Интипасуйю… Если об этом донесут, то Ягуар из твоей спины ремни вырежет! Чтобы ты запомнил, кто здесь «побеждённый»…  

— Ну и пусть! — вконец озлился тот. — Что ты меня им стращаешь?! Как ребёнка малого, право слово!.. Сколько их было, этих найрано-наёмников?.. И этот однажды уедет так же, как и другие.

— Не думаю, что он скоро уедет, его только недавно старшим назначили.  Как раз хорошее жалованье получать станет, — раздумчиво сказал Йана-озо. — И знаешь, не нравится мне, что он всё время к тебе цепляется. Попомни мои слова: добром это не кончится… Будь осторожен, Куайни! 

Но Куайнциль лишь зло передернул плечами и отъехал от друга прочь, – под тем предлогом, что одна из кобыл вознамерилась отбиться от табуна. 

***

 Горячий песок обжигал босые ноги подобно раскалённым углям. Куайнциль торопливо прошагал по нему – и с невольным вздохом облегчения ступил в мутноватую у берега, тёплую воду озера. 

Серый мерин, которого он вёл под уздцы, фыркнул и ударил копытом, поднимая со дна взбаламученный ил.

— Хэй, Йуки, — негромко, но строго сказал коню Куайнциль, — тут и без нас с тобой всё озеро истоптали. Давай отойдём в сторону: может, там вода чище…

Пока мерин пил, человек стащил с плеч тяжёлое пончо. Сложив его плотным валиком, он привычно приторочил скатку к ремням на попоне Йуки, рядом с потёртой кожаной сумкой. Теперь можно было вздохнуть свободнее…

Куайнциль плеснул себе в лицо и на шею тёплой воды, смывая грязь и пыль, — после сухой саванны даже такая влага казалась блаженством, — а затем прижался щекой к его тёплому, потному боку и так немного постоял, закрыв глаза.

Как всегда после долгой езды верхом, у него ломило спину и ныли натруженные мышцы бёдер. Всё тело сковывало напряжение, ещё толком не прошедшее после утренней бешеной скачки по пастбищу, когда внезапно вынырнувший из лощины дикий табун устроил переполох среди маток и жеребят. 

Горели ссадины на щеке, полученные хлёсткой веткой акации, жгло спину и плечо от свежего удара плетью, а на зубах противно поскрипывала сухая пыль… 

Где-то рядом плескались, били копытами и шумно пили воду лошади, изредка скрипуче орали над головой пролетавшие чайки…

Куайнцилю хотелось постоять так подольше, благо Йуки загораживал его от берега, где возле разведённого костерка возились со снедью надсмотрщики. 

В животе предательски заурчало: от утренней лепёшки давно остались только воспоминания, а в полдень перекусить им с Йана-озо не удалось… 

«И не удастся, — мрачно добавил про себя Куайнциль. — Кимса-руми припёрся… Йаку-миси, чтоб его скорпионы кусали!.. А ведь до ужина ещё далеко…»

Вздохнув, Куайнциль подвернул полотняные штаны до колен. Работы предстояло много: вымыть Йуки и ещё два десятка лошадей из его косяка. Распустив завязки кожаной сумки, он вынул оттуда грубую щётку; нагнулся, щедро зачерпнул со дна озера горсть песка, – и привычными сильными движениями принялся мыть серого мерина.  

Вокруг раздавалось утробное фырканье, громкий плеск воды, довольное ржание и глухие удары копыт по илистому дну. Табун расположился на долгий отдых. Лошади пили жадно, отфыркиваясь и пуская по воде круги, иные заходили глубже, по самое брюхо, наслаждаясь прохладой, другие взбрыкивали и мотали мордами, недовольные соседством друг друга…

Вот неподалёку раздался громкий всплеск: это молодая   игреневая кобыла сильно толкнула гнедую соседку в бок, приглашая к игре и цапнула её за холку. Гнедая взвизгнула, кося глазом и оскалив зубы; при этом она лягнула других кобыл, стоявших позади…

Волна движения покатилась по табуну: лошади начали кусать друг друга, брызгаться и лягаться. Звонкое ржание поплыло над озером, смешиваясь с шумным плеском воды, брызгавшей из-под множества копыт и перемежаясь хриплым хохотом белокрылых чаек… Где-то раздавались крики и свист табунщиков, которые пытались унять чересчур разыгравшихся подопечных.

 Впрочем, Куайнциль едва ли это слышал. Перед его внутренним взором стояло улыбающееся лицо Кьяку-тики.

 Сегодня утром, когда он шёл через двор к конюшням, она действительно ему улыбнулась… или ему это приснилось? 

В последнее время девушка как будто стала с ним холоднее и строже, словно отдалилась, стала какой-то чужой… 

Совсем, видно, забыла, как он дрался за неё с Кимса-руми на празднике урожая… И победил, жестоко вывернув руку своему недругу, а после от души ткнул его мордой в пыль, заставляя ругаться в бессильной ярости!  

Ах, с каким огнём в глазах взглянула на него Кьяку-тика, когда он, перемазанный в грязи и крови, подошёл к ней, не обращая внимания на своего поверженного противника!..

Правду сказать, торжество Куайнциля было недолгим: на яростный крик Ягуара, который вне себя отплёвывался от земли, прибежали другие надсмотрщики, и вскоре вайяса повалили на землю… Кимса-руми самолично схватился за плеть и с лихвой отплатил ему и за разбитый нос, и за праздничную рубаху, вывалянную в пыли и грязи…

При воспоминании об этом у Куайнциля невольно зачесалась спина: выпороли его тогда на совесть, и с неделю он лежал пластом в хижине, равнодушно выслушивая упрёки и поношения Искэй-киню. 

Старый наставник ругал молодого вайяса на чём свет стоит, но всё-таки прикладывал к его спине целебные листья и поил укрепляющими отварами трав.

Но самым лучшим бальзамом для Куайнциля в те дни стала улыбка Кьяку-тики, когда она изредка навещала его и тихо  выговаривала за безрассудство. Он чувствовал себя героем, и нисколько не сомневался, что совсем скоро назовёт эту прекрасную девушку своей женой…

Что же случилось потом, почему они стали всё реже видеться?

Ведь он вёл себя на празднике как храбрец, достойный уважения: сумел победить своего врага, да и потом, лёжа под плетью, ни разу не позволил себе закричать, – лишь сжимал кулаки да искусал губы так, что с них струйками стекала на подбородок кровь…

Неужто правдивы были слухи, что Кимса-руми ходил просить Кьяку-тику у её отца?.. Да быть не может! Чтобы надменный Ягуар да унизился до просьбы к какому-то рабу?

Но почему тогда?.. Может, она выбрала ещё кого-то, о ком я не знаю?

***

Куайнциль отрешённо водил щёткой по боку уже пятой лошади, когда его бесцеремонно  схватили за плечо. 

Он резко развернулся, готовый к драке, но увидел, что это всего лишь Йана-озо, и опустил руку с зажатой в ней щёткой.  

Друг смотрел встревоженно и тяжело дышал, словно после долгого бега.  

– Уэ! У Куайнциля появились лишние жизни?.. Почему он не отзывается?.. Ягуар зовёт его уже в третий раз, и теперь он злой, как настоящий ягуар или йукатари, когда от них ускользнёт добыча.

– Куайнциль не слышал, – растерянно произнёс вайяс, медленно возвращаясь в реальность от своих дум. – Зачем он понадобился Ягуару?

– Откуда мне знать? – В голосе Йана-озо слышалось напряжение, а чёрные брови почти сошлись на переносице от гнетущего беспокойства. – Но если ты не поторопишься, Ягуар прикажет найрано приволочь тебя силой… Берегись, Куайни, он может подумать, что ты решил нарочно его позлить… 

Куайнциль нехорошо усмехнулся. Остатки умиротворения слетели с него, точно дождевые капли с веток во время бури.

– Закрой рот, чилья! – проговорил он издевательски, подражая манере своего недруга. – Не то останешься без ужина, пэхи. Слышишь ты, кагуафе? 

 А затем тихо, но задорно рассмеялся, прикрыв рот ладонью.

Йана-озо посмотрел на него искоса, что означало у него крайнюю степень осуждения, и покачал головой.

– Куайни, иногда мне кажется, что Искэй-киню прав и ты не сознаёшь опасности, как ребёнок… Ты играешь с огнём! Понимаешь ли, что ты сказал сейчас?.. Ты осмелился передразнить Ягуара! Если бы он это услышал… мне страшно представить, Куайни… Ты ещё не знаешь, на что способны найрано, они никому не спускают оскорбления. Иди лучше скорей, не заставляй Ягуара ждать и злиться!

_____________________________________

Пояснения к непонятным словам:

Вайясы — название племени, «люди тростника», к которому принадлежит Куайнциль и некоторые другие персонажи.

Интипасуйю — «Страна солнца», так называлась существовавшая до прихода белых империя вайясов.

Йаку-миси – камышовый кот, мелкий хищник. 

Кагуафе — (из языка найрано) «трус», «тот, кто лишён мужества, ничтожество». Очень сильное, грубое  оскорбление для людей воинской культуры.

КасУку — покорённый, побеждённый в бою; невольник, раб. Так в империи вайясов обозначался социальный статус человека, утратившего свободу.

Лаку-та –  большой серебряный диск на груди воина найрано, главный опознавательный знак и оберег в бою. Массивный диск из серебра (или белого металла), который носят на груди. Найрано верят, что серебро отпугивает злых духов и хранит в бою. К тому же по узору на диске можно определить, из какого воин клана.

Мисин – дикий кот; обычно используется в оскорбительном значении. 

Найрано — «люди ножей». Осёдлое племя, обитающее на берегах озера Ангасо. В основном занимаются земледелием и охотой, но так же славятся как воины и наёмники. По-настоящему верны только своим вождям, остальным служат лишь за плату. Нанимаются в охрану обозов, караванов (но так же могут наняться и грабить их), в надсмотрщики за рабами в поместьях белых… Особо недолюбливают вайясов, так как часть племени найрано двести лет находилась в плену в империи вайясов, Интипасуйю.  

Найрата — длинный изогнутый нож, который носит каждый мужчина племени найрано; название этого ножа когда-то дало имя их племени.

Пэхи — (из языка найрано) «раб, рабская душа». Здесь используется как прямое указание на статус: «невольник», «тот, кто принадлежит хозяину».

Чилья - (из языка найрано) название небольшого животного из семейства лисьих, но в переносном и бранном смысле используется для обозначения хитрого, подлого человека, предателя либо человека, стоящего много ниже в иерархии, а также раба (аналог ругательства «собака, пёс»). 

Чирилья – (из языка найрано) широкий шерстяной пояс-кушак, который оборачивается вокруг талии несколько раз. Он служит одновременно и поясом, и карманом (за него затыкают нож, кремень).