Пролог

3816 год, поздняя весна*.

Месяц Башни (Месяц Тучных Трав по местному календарю), 

 3 день.

Восточный Эргеньяр,  

побережье Южного моря.

Обитель Терезы Тарсийской.

(*Поскольку материк Эргеньяр находится в южном полушарии, то времена года там противоположны северному полушарию, и Месяц Башни — это преддверие лета, а не предзимье, как в северном).

 Закатное солнце играло в волнах далёкого моря, и слепящая огненная дорожка света заставляла ардиту Исабель болезненно щуриться, заслоняясь ладонью от нестерпимо яркого блеска.

Широкие рукава её белой туники, схваченные на запястьях серебряными браслетами, мелко трепетали на ветру, концы голубого тканого пояса с кисточками рвались улететь в бездну.

Одной рукой ардита упиралась в поверхность гладкой, нагретой за день беломраморной колонны; таких здесь, на открытой галерее над морем, было несколько, и в каждой из них отражались всё те же яркие как огонь, солнечные отблески.

Далеко внизу, под гранитной скалой, мерно и гулко била в камень волна прибоя, одетая густой пеной; распадаясь от удара на брызги, она с шумом откатывалась назад, чтобы в следующее мгновение опять яростно атаковвать неприступный камень. 

«Бесполезная, неукротимая, упрямая сила… В точности, как я… — задумчиво проговорила про себя Исабель. — Впрочем, нет. Меня однажды сломают… А ты так и будешь биться в гранит, пока не пробьёшь в нём себе дорогу…»

Выражение лица ардиты стало упрямым, губы плотно сжались. Налетавший ветер трепал выбившуюся прядь у виска, и остужал горевший на щеках румянец, — след жаркого спора с противной сестрой Леонтией. 

— Мымра проклятая! — яростно прошипела Исабель, наклоняясь через каменный парапет, чтобы шум моря внизу заглушил её слова. — Своя жизнь не удалась, так мою хочешь испортить?!.. Демонам в Кайеркане читай свои нравоучения!

Резкий порыв ветра подхватил её тугие золотистые косы и хлестнул ими по лицу, как будто издеваясь. 

Исабель выпрямилась и ударила кулачком по парапету. 

— Тебе всё равно меня не перевоспитать! Слышишь?!

Конечно же, сестра Леонтия не могла её сейчас слышать, и это было к лучшему. Потому что за «мымру» и поминание демонов, высказанное даже шёпотом, грозило суровое наказание…

— Лита, Лита!.. Тебя  к Наставнице вызывают! —  донёсся сзади приглушённый крик Луиситы, такой же воспитанницы обители Терезы Тарсийской, как и сама Исабель.

Юная ардита вздрогнула, руки по привычке нервно затеребили кончик косы.

 Ну, конечно, мымра уже нажаловалась!

«А вот нечего совать нос куда не следует, — мстительно подумала она. — Я этот роман «Рыцарь и роза» полгода в лавке у книготорговца выпрашивала, алмазные булавки, папенькин подарок, заложила!.. А ты нашла, ищейка очкастая… Да ещё в наказание мне велела читать этот гадкий, невыносимый «Трактат о благонравии»… Вот и не жалуйся теперь, что я его в море выбросила! Пусть рыбы про твоё благонравие читают!

— Лита, ты, что, не слышала, как я тебя кричала? — запыхавшись, схватила её за рукав наконец-то подбежавшая Луисита. 

Подруга была слегка полновата, и бегать не очень любила, но страх перед строгими сёстрами, видимо, пересиливал.

— Это из-за мымры, да? — не оборачиваясь, спросила Исабель.

 — Лита! Если услышат, как ты её называешь…    Они тебя полчаса заставят на кукурузе  стоять!.. — тревожно прошептала подруга. — Зачем ты им назло делаешь? 

— Потому что я – де ла Серда, и им меня не сломить! 

И, гордо вскинув подбородок, Исабель не спеша  зашагала по длинным, гулким коридорам обители.

Там, за одной из дверей Малого приёмного зала, её ждала строгая Наставница, Мать Беатрис.

***

 Постучав кулачком в массивную, потемневшую от времени дверь с витой бронзовой ручкой, она услышала донёсшийся изнутри приглушённый ответ и обеими руками толкнула тяжёлую створку.

 После полутёмного и пыльного коридора глаза ослепил свет множества свечей, а в нос ударил запах старого дерева, воска и сладковатого дымка благовоний.

 Ардита робко переступила порог, и тяжёлая дверь за её спиной глухо бухнула, отсекая всякий шум внешнего мира: в Звёздной палате, как называли эту комнату, всегда царили тишина и покой. Воспитанницам здесь редко приходилось бывать, и потому Исабель медленно пошла вперёд, вовсю рассматривая обстановку полутемной комнаты.

 Здесь почти не имелось мебели, лишь у дальней стены, напротив узкого окна, возвышался, словно алтарь, массивный овальный стол из редкой породы аралисского чёрного дерева. Его поверхность, отполированная до зеркального блеска, отражала огоньки десятков восковых свечей: горевшие и по краям стола, и в нишах стен, они сияли яркими мерцающими звёздами в глубине тёмной столешницы. Позади стола угадывались очертания высокой резной спинки стула, который больше хотелось назвать троном.

Стены комнаты были задрапированы  тёмно-синим эталийским бархатом оттенка «южная ночь»; в тяжёлых складках его прятались высокие зеркала в оправе из тёмного дуба. В них, также как и в блеске гладкого каменного пола, дробились и множились отражения горящих свечей, превращая всю комнату в бездонное ночное небо.

Исабель запрокинула голову: высокий потолок над ней тонул в полумраке, но если приглядеться, можно было различить очертания искусно выложенной мозаики, изображавшей россыпь золотых звёзд и три луны: Хозяйку, Вестницу и Охотника…

 — Благостно небо, полное звёзд, благостен лунный свет, — донёсся вдруг сзади  приятный, грудной женский голос. — Тот, кто решился задать вопрос, сможет найти здесь ответ…

 Вздрогнув, Исабель оглянулась — и увидела Наставницу, неслышно явившуюся из-за тяжёлой бархатной портьеры, закрывавшей одну из ниш: вероятно, там находилась потайная дверь. 

 Как и полагается воспитаннице, ардита склонилась перед Наставницей в реверансе и замерла, ожидая, когда ей разрешат подняться.

— Здравствуй, дитя моё, — произнесла наконец мать Беатрис, и в тоне её не слышалось ни гнева, ни укоризны. 

Исабель подняла голову и медленно выпрямилась, опустив руки вдоль тела.

 Перед ней стояла высокая, статная жрица лет пятидесяти. Спокойное строгое лицо её было сейчас бесстрастным, словно у самой Богини.

 Поверх простой белой туники, что носили здесь все,  от сестёр до воспитанниц, Наставница была облачена в роскошное верхнее платье из плотного бархата глубокого фиолетового цвета, которое казалось почти что чёрным в неверном свете свечей. Широкие рукава платья, ниспадавшие красивыми складками, придерживали у запястий золотые браслеты с узором из волн, а на груди блестел, свисая на длинной цепочке, золотой диск с изображением символа Богини: двух полумесяцев по краям и креста-анхора. Талию матери Беатрис, удивительно тонкую для её лет, несколько раз охватывал широкий парчовый кушак с серебряной вышивкой, и длинные концы его, украшенные мелкими кисточками, свисали почти до самого пола.

  Наставница медленно прошествовала через всю комнату, обошла стол и опустилась на стул с высокой резной спинкой.

— Подойди ближе, дитя, — голос Матери Беатрис прозвучал вроде бы негромко, но  Исабель шагнула вперёд сразу и без раздумий, подчиняясь спокойной власти Наставницы. — Подойди сюда, и скажи: почему ты не можешь ужиться с сестрой Леонтией?.. Отчего она жалуется на тебя и твоё упрямство? 

Сдержанно вздохнув, Исабель опустила голову.