Глава 7

0.00
 
Глава 7

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Утром Петр внимательно осмотрел в первую очередь раненую ногу. Ни сле­дов, ни замаскированных шрамов. Затем исследовал ботинок и носок. Носок даже постирал, ожидая, что вода хоть чуть-чуть покраснеет. Ничего. Вечером ложился на располосованную простыню, на вспоротый, весь усыпанный перьями матрац, а проснулся на всем целом. Консервные банки тоже были без царапин и нераспечатанные.

Поставил чайник. И только тут обратил внимание на сахар-рафинад, кото­рый тоже не убывал: утром всегда было пол-пачки. Петр пил не просто слад­кий чай, а почти сироп.

В принципе ему можно было совсем не выходить из дома: с двумя банками консервов, чаем и мерзлым батоном он мог спокойно прокуковать до тех пор, пока эта петля времени не соскочет с него и уползет в свою бездонную бер­логу, и он наконец сойдет с замучившего его колеса обозрения единственного дня в нормальную жизнь. А то вне дома взбредет что-нибудь в голову и опять побежит на рынок — вдруг за атомной бомбой. Хотя среди людей бродит вранье, насчет того, что на рынке можно купить все что угодно. Уж он то точно знал: чего-чего, а атомной бомбы на рынке нет. Пока эти "игрушки" у вояк на строгом учете.

Он даже не стал смотреть в окно, прошедшее осталось лишь в его памяти, а для остальных людей день был новый, неизвестный, и машин охраны, блоки­ровавших его улицу вчера, нет. К похоронам двоих своих бойцов братва толь­ко готовится. Может быть и ямы еще не начали копать. А многим ли он риско­вал, рассказывая все начистоту, или почти все, вчерашним людям? Совершенно ничем. А если бы вдруг наступил следующий день?..

Работать боевиком, даже супером, на преступников — несовместимо с его моралью. Скорее всего, начнись сегодня завтрашний день, Петр перестрелял бы сколько смог этих отморозков, пока не завалили самого, с продырявленный башкой или пока не размазали бы по асфальту.

Однако ему показалось, что босс, Гоша, Семен — люди не совсем испор­ченные, кроме гниды Андрюши. Или это только показалось? Как же он не любил партноменклатуру, еще с совдеповских времен — основных его заказчиков и одновременно клиентов на отстрел. А ведь сам был таким же как они. Даже хуже. Возможно Андрей — божий одуванчик, по сравнению с ним, мерзавцем и убийцей.

Ну ладно: что было, то было. Пусть они хоронят своих братанов спокойно и без шухера. Стрельба из пулемета по живым мишеням отменяется. Может быть эта процедура немного пощекотала бы ему нервы, потешила дъявола, а в ос­тальном — только грязь. Сплошная и непролазная чернуха. Добрый ангел убе­рег его от массовой акции, подтолкнув на гвоздь. Тоже мне, добрый!..

Загнал как белку в колесо в один единственный день и радуется. А раду­ется ли ангел, если таковой существует? И вообще: есть ли Бог, или это массовый и очень долговременный психоз вконец озверевших людей, не желаю­щих понимать явлений природы?

Петля во времени: это что — случайность или кто-то ее устроил? Джебе никак не похож ни на Бога, ни на дъявола, ни на ангела. Может быть он пос­редник? Тогда что — Петр самый что ни на есть грешный человек на земле?! Вряд ли.

Если судить по количеству ликвидированных им, то на земле есть и были люди, на совести которых во много раз больше загубленных жизней, чем гре­хов на его душе. А может быть и они крутятся каждый в своей петле? Любо­пытно было бы встретиться. Неужели Джебе обслуживает их всех?

Нет. На миллионы людей его не хватит. А грешников на земле миллионы, а не единицы, в этом Петр был твердо уверен. Значит он только посредник и работает с одним Петром. Хотя… Возможно и не с одним, если только беско­нечное круговращение в одном и том же дне не случай, а спланированная ак­ция. Тогда все люди на земле живут под бдительным оком кого-то или че­го-то, а в нужный момент, их подправляют.

Слишком все просто и безысходно получается, будто в школе: учитель учит, направляет и наказывает. Дети с баллистическими ракетами и атомными боеголовками вместо тетрадок и ручек. Увертюра перед концом света, на от­дельно взятой планете.

Ну ладно, просидит человек месяц, два, может быть год в одном и том же дне, и что: исправится? Станет лучше? А ведь кто-то подобное зависание примет за благо: сколько времени можно проваляться на боку ничего не де­лая! Были бы только деньги на еду, на один день, или продукты, как у него в холодильнике. Его положение напоминает анекдот про слона и муху, забрав­шуюся к слону в хобот: слон взял и сунул хобот себе в задницу, а муха ле­тает по кругу — и!.. У слона вечный кайф!.. Ну почему в голову лезет сплошная гнусность? Ведь можно же думать о чем-нибудь хорошем!

Чепуха! Происходящее с ним самая настоящая чепуха! Джебе действительно заказал ему объект, но как раз в тот день, случилось дурацкое совпадение, и он попадает во временную петлю, где и раздваивается. Помнится Сергей го­ворил что-то об этом: если вернуться во времени на несколько лет назад, то можно встретить самого себя. И действительно: если я попадаю в прошлый год и при этом оказываюсь в том же месте, в тот же час где находился тогда, то

— бац! — копытом по башке — сталкиваешься сам с собой лоб в лоб. Тоже са­мое происходит, если возвращаешься всего на один день назад.

Философ!.. Лучше на монеты посмотрю. Их можно исследовать сто лет и каждый раз будешь находить что-нибудь новенькое. Все дело случая: попался

— значит терпи. Не век же это будет длиться. На какой-то лекции в обкоме слышал, что вся наша вселенная куда-то съезжает, и чем больше съезжает, тем быстрее. Значит это не на век. Мы привычные — подождем. В засаде меся­цами сидели, кружку с водой на зажигалке или пучке соломы кипятили и ниче­го, выжили.

Замучив себя непривычными размышлениями, Петр вытащил все свои монеты на стол, достал лупу и взялся за них основательно. Этот процесс приносил ему громадное удовольствие, потому что за старыми монетами он видел чьи-то руки: чистые, грязные, кровавые. Ларки и магазины в поселках и городах, места, где их меняли на товар, на рабов. У Петра мелькнула странная мысль, что деньги нейтральны в этом мире, потому что они бывают у умных, у дура­ков, у богатых и у бедных, но в разных количествах.

Много разных картинок рисовала фантазия, при виде глубокой царапины на потертой овальной медной монете времен Александра Македонского из древнего Афросиаба, под Самаркандом, в нынешнем Узбекистане. Он был там на ликвида­ции одного обкомовца, после которой побродил по городу, и по раскопкам на окраине Самарканда, где и подобрал первую в своей коллекции монету.

После двадцатого дня добровольного заточения, Петр сбился со счета. Зарубка, сделанная на подоконнике вечером, утром исчезала бесследно. При­ходилось прошедшие дни держать в памяти. Рассматривая через не очень чис­тое кухонное окно спешащих по своим делам, каждый раз одних и тех же лю­дей, Петр напряженно пытался восстановить однообразный калейдоскоп одного дня, многократно для него повторяющегося с идиотской пунктуальностью. У него получалось то ли двадцать один, то ли двадцать четыре. И он понял, что счет утерян навсегда. Его огорчило это открытие. Должен же он хотя бы знать, сколько прожил.

Внимательно изучил свое лицо в зеркале: полный провал — не прибавилось ни одной лишней морщины, ни седого волоска. Он лишен возможности не только умереть, но и стариться. А ведь втайне Петр рассчитывал превратиться в старика и, обессилив, однажды, не подняться с кровати. А там спокойненько перекочевать в мир иной. Так нет — это скотское состояние может растянуть­ся на вечность!

Его охватил ужас предсказуемого будущего и в этот день не отпускал до самого вечера. Он так и лег в кровать с невыносимым страхом внутри. Сон не шел. Около трех ночи накатил серый туман, а в шесть пятнадцать проснулся, будто внутри прозвенел будильник. Но чудовищный ужас, сковывающий все ор­ганы несколько последних дней, стал медленно таять, уползая в какую-то берлогу, которая тоже была внутри него. Он понял, что в такие моменты нуж­но прыгать из окна или стреляться из пистолета. Вчера он об этом даже не подумал, так его скрутило, а сегодня уже расхотелось.

Лишен простейшего теперь уже удовольствия, а не наказания, утреннего бритья, потому что вчера вечером соскреб всю щетину с лица, после разгово­ра с Джебе, или до разговора?.. В общем, месяц назад, по новому стилю.

Но он все же попробовал. Электробритва не взяла слишком короткую щети­ну. И как он проклинал раньше почти каждодневную необходимость бритья, так сегодня изрыгал всю известную ему матерщину, перемывая косточки всем: на­чиная от Бога и кончая самым мерзкими червяками, которых рыбак насаживает на крючек. А один из червяков еще и поучает рыбака: ты, мол, мужик, резко удочку не подсекай, а то у меня уши закладывает. Такая скользкая мерзость, а мнит из себя незнай кого — условия ставит! Была однажды такая картинка в газете.

Но весь этот юмор остался в нормальном времени, а сейчас началась сплошная шизия. А может быть он и есть такой же червяк? Тогда кто в этом натюрморте работает рыбаком?!

Когда по мнению Петра прошло почти два месяца, все монеты были изучены до мельчайших деталей, он рассказал сам себе все смешные истории и анекдо­ты, после чего почувствовал себя пустым, как скорлупа выеденного ореха — снаружи твердый, а внутри пустой.

Следующим этапом домашнего ареста было сумашествие. Но что-то внутри, возможно слишком нагло разросшаяся опухоль в душе, которая его не корила, но иногда вызывала смущение от некоторых несуразностей в прошлой жизни, а может быть каждодневные размышления, подсказывали: даже если он просидит здесь год, два, пять лет — ничего с его умом не случится — обидно, досад­но, но ладно...

Не грозят ему ни психоз, ни горячка.

— Нам не страшен серый волк в степи… связанный, — гундосил он грамо­фонным голосом откуда-то появившуюся в голове странную строчку из неиз­вестной песенки, осторожно переворачивая очередную монету орлом в верх.

До временной петли, когда в его жизнь все время вмешивался противный Павел Васильевич, тесть-паразит, Петр начал сползать в шизофрению. Он только сейчас это понял. То были ее первые ласточки — слуховые галлюцина­ции. Но тесть исчез, унеся с собой спасительный вираж из реальной жизни, в тьму ничего не веданья.

Петр отчетливо вспомнил и восстановил в памяти, за эти два месяца, почти все лекции прослушанные им в школе милиции, особенно по психологии. Поэтому точно поставил себе диагноз, своего душевного состояния до начала "дохлой" петли длиною в один день. Шизофрения именно так и проявляется на первых этапах, превращая человека в нелюдь.

Как ни странно, за последнее время он заметил обострение и улучшение своей памяти. Каким-то образом, помимо него, а может быть что-то внутри него, снимало с прошлых событий шелуху выдуманных обстоятельств и сглажен­ность в мелких деталях, даже если они были отвратительными. Он четко пом­нил почти каждый прожитый нормально день в прошлой жизни.

Но плохое Петр выдавливал из сознания усилием воли, стараясь вспоми­нать лишь приятное. Особенно ему нравились дни учебы в школе милиции, хит­рые глаза соседа по аудитории, Сашки Каравана, когда тот выигрывал партию в карты, в двадцать одно, во время лекции по "Колхозно-навозному" праву.

Вспоминалось не только веселое, но и грустное. Однажды, гуляя ночью по безлюдным улицам с Караваном, после выпитого на двоих литра шестидеся­ти-градусного самопального коньяка, в поисках приключений на свою задницу, как выражался Александр, им встретились трое, с явными намерениями пощи­пать карманы у захмелевших забулдыг — гуляли они в цивильной одежде. Кара­ван знал физические способности Петра, и потому сразу отступил назад, прикрывать тылы.

Петр без разговора ладонью врезал самому смелому грабителю в лоб. Тот поперхнулся и выплюнул на асфальт передние зубы. Все трое рванули от них как спринтеры на стометровке. А ведь можно было решить конфликт полюбовно, в крайнем случае помахать у них перед носом милицейскими удостоверениями. Этот эпизод Петру не нравился, хотя раньше он даже не задумывался о право­мерности своего поступка.

Ну а про ликвидации Петр старался не вспоминать вовсе. У него уже вы­работалась тактика ухода от всплывавшей чернухи — нырял в аудитории школы милиции. Уголовное право вела для ста восьмидесяти прожженных, отслуживших по два-три года патрульными постовыми, милиционеров строгая майорша, Анто­нина Сергеевна. На ее лекциях царила гробовая тишина. Не дай Бог кто-ни­будь чихнет или кашлянет. Она тут же предлагала нарушителю тишины идти в медсанчасть и симулировать свой "туберколес" перед костоправами, а не разбрызгивать миазмы на соседей.

Но на их факультете был один, совершенно неисправимый Гришка Распопов, который имел привычку всегда опаздывать на любые лекции, не зависимо от того, кто их ведет. И вот, после десятиминутного вещания Антонины Сергеев­ны, открывается дверь и вваливается Гриша, собственной персоной, и соглас­но устава просит:"Разрешите присутствовать на занятиях, товарищ майор!"

Антонина Сергеевна долго и внимательно смотрела на Распопова, придумы­вая ему кару. Но решив, что мы, все сидящие в аудитории, не в пример этому разгильдяю, дисциплинированные и серьезные люди, спрашивает у всех нас:

— Какое наказание мы придумаем для этого нарушителя?

И почти все, единодушным хором гаркнули:

— За бутылкой пошлем!..

Этого не могла выдержать даже сверхстрогая Антонина. Она отвернулась от нас к доске, висевшей за ее спиной, и мы с интересом наблюдали, как трясутся ее плечи. Невозможно было понять, плачет она или смеется. Но ког­да вновь увидели ее покрасневший лик, поняли, что не такая уж она зануда — человек как человек.

— Неисправимые негодяи, — прерывающимся от смеха голосом сказала она и махнула рукой Распопову, грозно предупредив:— Но больше не потерплю… Своими руками удавлю...

Проснулся как обычно, в шесть пятнадцать и решил вообще не двигаться. Пролежать как пенек столько дней, сколько выдержит. Ни пить, ни есть, ни в туалет: ни по малой, ни по большой — пусть все лопнет, а с места не сдви­нется. И без единой мысли в голове.

Первый день прошел терпимо. Только к обеду страшно захотелось пить и есть. Однако в пять часов это желание угасло. В три ночи заволок серый ту­ман и опять утро. Через три дня стал ждать двенадцати дня, когда бибикнет машина на улице, в половине третьего какая-то девчонка громко и весело хо­хочет под окнами. В шесть вечера — скрежет железных мусорных баков и гул автомобильного мотора: уборка мусора. На седьмой день стал различать и совсем слабые звуки, которые просачивались сквозь окна комнаты и кухни. Журчание воды в трубах, едва слышный топот ног соседей сверху, щелканье выключателей. Оказывается с самого пробуждения и весь последующий день до отказа был заполнен звуками. Сплошной кошмар: ни секунды тишины!

Где-то на десятый день лежки не выдержал, отбросил одеяло, пошел ста­вить чайник. Съев сайру, оделся, выбросив пистолет, глушитель и обойму из курточки на кровать, закрыл за собой дверь и поплелся к "Жигулю", добросо­вестно ожидающего хозяина. Завел двигатель, прогрел и покатил куда глаза глядят, подальше от города. Заехал в дремучий лес, выключил мотор и решил здесь дожидаться трех ночи, под успокоительный шелест не успевшей опасть листвы.

Утром вновь оказался на своей кровати. Повторил поездку в лес. Через неделю Петру надоело и это. Тогда он принялся гонять по улицам, нарушая правила дорожного движения. Его останавливали сотрудники ГИБДД, штрафова­ли, отбирали удостоверение, перечеркивая корочки и фотографию крест нак­рест, ленивым голосами втолковывая, что удостоверение устарело и нужно пе­ресдавать экзамены на новое, если он хочет остаться автомобилистом. Однаж­ды, около одиннадцати ночи даже задержали машину и загнали на штрафную площадку. Петр оказал сопротивление, но лишь чуть-чуть, для вида, из вред­ности.

ГИБДДешники сдали его в медвытрезвитель, подозревая не алкогольное, а наркотическое опьянение. В отделе вытрезвителя у него взяли кровь на ана­лиз для завтрашнего дня и сунули в камеру с бомжами. Петра это немного развлекло: довольно любопытный народ бродяги, до трех часов они наперебой рассказывали самые невероятные приключения из своих жизней. Но уж больно они сильно воняли аммиаком и еще черт знает чем. Однако через час Петр попривык к запахам и перестал их замечать.

Один рассказ его почему-то заинтриговал, своей необычностью. Повество­вал грязнющий бомж, с синюшной разбитой мордой, о сегодняшнем происшест­вии.

—… Я ее еще на вокзале приметил. На Казанском. По утряне. А мы уже навострились ехать впятером на электричке в Подсосенки: там есть подъемчик и поворот, где поезда ход сбавляют километров до сорока, в час.

Стоит она околь игральных автоматов, на периллы облокоченная и скуча­ет. Белобрысенькая такая, блонд энд без перекиси водорода, то-есть — нату­ральная. Не подкрашенная, Личико ангельское. Куртка богатая и джинсы с бахромой над лаковыми сапожками. Картинка!..

И вдруг смотрю, упорно давит на нас косяка. Я не врубаюсь. Толкнул Стаса и на нее показал. А он у нас фраер: любую бабу окрутит. Стас к ней, и без всяких выебонов прямо в лоб:"Интересуетесь?"— а она в ответ:"Если бормотуху глушить, то нет". Стас тогда объяснил, что мы на задании от спе­циальных органов, и нужно нам кое-что провернуть на сто двадцатом километ­ре. А она:"Вербуете?"— а он:"Мы подбираем кадры на будущее — организация новая. Так что любой может в один день стать товарищем по работе".

Я, правда, подергал Стаса за рукав, что мол ты — прекращай. На что нам эта фря? Мы уже месяц путем не ели. А тут навернулась возможность, и даже тросик японский, всего в палец толщиной, но крепкий!.. И кошку железную на каком-то заводе сперли у раззяв. А он ни в какую. И дамочка заинтересова­лась. Подхватывает Стаса под локоть и прет вместе с нами к электричке. Са­мый настоящий провал: представляете — мы то одеты ничего, нормально, а она как пугало в огороде. На нашу компанию весь вокзал пялился. Наверное пото­му и попались, — с тяжелым вздохом сожаления закончил свой рассказ бомж.

— А делали то вы что? — поинтересовался кто-то. — Или не успели?

— Да успели. Около семи вечера, когда стало темнеть, подошли к подъем­чику и поворотику, и эта чувырла с нами по лужам топает. Привязали один конец тросика за опору бетонного столба, дождались поезда с контейнерами на открытых платформах и закинули кошку. Один контейнер сверзили на землю. Поезд ушел, будто ничего и не было. А в контейнере всякая дребедень, лучше были бы шубы или дубленки. Но еще лучше — консервы. А там компьютеры, черт бы их побрал. Сплошное крошево.

Покопались немного. Кое-какие платы уцелели. Мы набили ими мешок и только лыжи навострили рвать когти, как — раз!.. Менты! Всех замели.

— А дамочка где? Может она и навела?

— Может быть и она, — равнодушно согласился рассказчик. — Нас сунули в одну машину, а ее со Стасом в другую. Больше я их не видел.

— Значит порожняк?

— Следователь пообещал года три, может и все пять общего режима, — уби­то пробурчал бомж, и патетично воскликнул:— Прощай свобода!

— Эй вы! — донеслось через решетку обезьянника из дежурки, в которой беспрерывно верещали телефонные звонки:— Кончай орать и бузить, а не то засуну в холодный душ.

— Сам ты не умывался, — негромко буркнул рассказчик:— И сестра твоя трахается с кем попало на Тверской. Недоразумение ходячее...

Но дежурный не услышал оскорблений бомжа.

В три ночи на Петра наехал серый туман.

Утром, в темпе проглотив сайру и чай, Петр помчался на "Жигуле" к Ка­занскому вокзалу. Излазил его вдоль и поперек, искал эту дамочку. Но ниче­го похожего не обнаружил. Среди дня съел две сардельки в кафе и запил лит­ром Коки. А к двум ночи, пристроился в углу одного из залов и задремал.

На следующий день он снова ринулся на Казанский. И опять ничего. Петр сам не понимал: для чего ему нужна была эта девица или женщина. Про ее возраст он как-то не догадался спросить у бомжа. И на третий день порож­няк, как выразился один из завсегдатаев медвытрезвителя.

На четвертый день после пребывания в камере, Петр решил не трогать ма­шину, стал ходить пешком по городу, заговаривал с самыми разными людьми, заходил во все встречные магазины и лавочки. В общем, стал отвлекаться. По городу ходил каждый день, как на работу. Лавировал в толпе, сидел на ска­меечках, ел сардельки, кормил хлебом лебедей в пруду: делал вид, что как все живет полноценной жизнью. Но примерно через три месяца наступил пре­дел: ему стали попадаться знакомые. Люди были знакомы для него, а не он для них. И это было противно. Осточертело!

Петр вновь поехал на Казанский, купил билет до самого конца самого длинного маршрута и уехал. Утром проснулся у себя в квартире. Он стал ез­дить со всех вокзалов, пока вновь не стал встречать знакомых людей в пов­торяющихся ситуациях.

Однажды купил в аптеке сильный яд от крыс, для всего подъезда, сказал, что живет в двадцати-двухэтажке. Ему отвесили приличный пакет. Вечером с чаем ложкой ел желтоватый порошок до тех пор, пока не почувствовал чудо­вищные боли в желудке, тошноту в горле и гул в голове, будто она стала пустой, как церковный колокол. Терпел, потихоньку подвывая, пока не поте­рял сознание. Но утром поднялся как ни в чем не бывало — словно новая ко­пейка. Осталась лишь страшная, бросающая в пот память о содеянном.

Ему надоело общаться с обычными людьми и он решил уйти в подполье, ту­да, где обитают бомжи. На всякий случай прихватил с собой кусок веревки, если вдруг захочется подвесится в каком-нибудь приглянувшимся закутке.

Исследование подвалов он начал с соседнего девятиэтажного дома, но ни­чего примечательного там не обнаружил. К ночи побывал в пятнадцати домах, и даже лазил на чердаки, если двери, ведущие наверх, не были закрыты на замки. Уснул в самом дальнем углу подвала, спрятавшись за обернутые рубе­ройдом трубы отопления, в одном квартале от своей квартиры,

На следующий день пошел в противоположную сторону от своего дома. Про­хожие, после первого подвала, не обращали на него никакого внимания, такой он был вымазюканный, похожий на делового сантехника, торопливо перебегаю­щего от дома к дому, устраняющего опасную утечку газа или прорыв канализа­ции.

На третий день, где-то в двенадцать ночи, в двух кварталах от своей квартиры, в одном из подвалов, Петр неожиданно услышал в самом дальнем уг­лу приглушенный разговор. Выглянув из-за бетонной сваи вбитой в землю, он увидел в пятнадцати метрах слабый отсвет электрических ламп. Петр краду­чись подошел к дверному проему без двери, за которым кто-то очень уверен­ным, хорошо поставленным голосом вещал:

— Если это явление рассматривать с точки зрения сохранения энергии, то этот закон явно нарушается. Мистику и эзотерику я отметаю, как не имеющие под собой никаких доказательств. Остается искать чисто научные объясне­ния...

— А божественное?.. — поинтересовался глубокий женский голос.

— Под знаком вопроса, — ответил лектор. — Мне кажется, что человечество не может заблуждаться в вере в Бога в течении тысячилетий. И веру испове­дуют почти восемьдесят процентов населения земли, а оставшиеся двадцать подозревают, что Бог, возможно, есть. Хотя человеку свойственно заблуж­даться, так же как и всему человечеству.

Вот, например, взять возникновение Земли, Солнца и неба со звездами, а так же человека с остальной живностью. Все было создано, по преданиям и по религиозным трактатам, шесть-семь тысяч лет назад. Но наука уже доказала, что нашей Земле не менее четырех с половиной миллиардов лет, Солнцу около семи-восьми, а вся вселенная существует около пятнадцати-восемьнадцати миллиардов лет… И это не...

— Ошибается твоя наука, — прервал тот же женский голос оратора, но без недовольства или злости.

— Возможно, — легко согласился лектор. — Но меня заинтересовало иное: именно шесть-семь тысяч лет назад люди стали строить на Земле мегалиты, гиганские сооружения — то ли первобытные астрономические комплексы, то ли храмы для поклонения. И именно этот период определен практически всеми ре­лигиями как создание мира. Отсюда вытекает следствие, что осознавать само­го себя и окружающий мир человек стал именно шесть-семь тысяч лет назад! Но воспринял свое осознание не как пробуждение из бессознательной спячки, а как создания мира и его самого кем-то на небесах.

— Враки все это, — вновь возразила та же женщина, голосом без всяких эмоций.

Петр понял, что попал в какое-то тайное общество, решающего мировые проблемы. Возможно у собравшихся здесь людей просто не было другого поме­щения, поэтому они выбрали подвал. Шныряя по городу, он неоднократно слы­шал о всяких семинарах и сборищах, но не придавал этому большого значения. Он сам не знал, что искал.

Решившись, Петр шагнул в дверной проем и оказался в довольно обширном помещении, с низким бетонным потолком, правая часть которого освещалась тремя стоваттными лампочками, над головами не менее двенадцати человек. Они все сидели кто на чем: на ящиках из-под бутылок, на стопках кирпичей, увенчаных лежащей поперек доской. Собрание состояло в основном из мужчин, чье суровое общество скрашивали лишь две женщины, восседавших на старых стульях с обивкой.

Лектор на секунду замолчал, равнодушно взглянул на Петра и продолжил свою речь. Пока он доказывал, что реально трудно доказать есть Бог или его нет, Петр рассмотрел слева у стены два столика, а в углу какой-то мешок. Но нет! То был человек, сидевший тихо на корточках, поминутно посматриваю­щий на наручные часы.

Один дальний столик пустовал, хотя его окружали три стула. А за ближ­ним сидел бородатый громадный дядька. Перед ним стояли две бутылки водки и банка маринованных огурцов. Дядька мельком взглянул на Петра и не торопясь налил из початой бутылки пол-стакана водки. С удовольствием выпил и зах­румкал огурчиком. Тот что съежился в углу, шевельнулся и опять посмотрел на свои часы.

Петр, стоя у входа, по очереди, рассматривая слушателей под лампочками и немного удивился. Он не заметил среди них ни одного бомжа. А две женщины средних лет, были повязаны черными платочками. Среди слушателей сидел ми­лиционер, в форме полковника! И эта пестрая компания крайне удивила Петра. Остальные были похожи на обычных людей. Но больше всего Петру не понрави­лось, а точнее, ошарашивало его то, что на него взглянули лишь мельком и дружно отвернулись, будто от пустого места.

Раздумывая: уйти ему или остаться, Петр неожиданно услышал, как лектор сказал:

— В общем, зависание, или повторение одного и того же дня для каждого из нас, чисто физическая и реальная проблема, а не мистическая или шизоф­реническая...

Только сейчас Петр осознал, что сказал оратор, который единственный стоял на ногах. Не сидел, как остальные, внимательно слушающие его люди. У лектора в руках был мел, а за спиной поцарапанная старая школьная доска. Только сейчас Петр понял, что он не один попал в такую беду и случайно на­шел своих.

Неожиданно горло у него перехватила спазма. Петр привалился к стене у входа и медленно сполз по ней на пол. Спазмы были конвульсивными, идущими из глубины его вздрагивающего тела. Словно сквозь сон Петр услышал то ли кашель, то ли рык, который вылетал из его горла. По лицу от глаз к подбо­родку побежало что-то горячее и приятное. И Петр зарыдал, сдерживая всхлипы, стараясь не шуметь.

К нему никто не подбежал. Сквозь застилавшие глаза слезы он увидел, что в его сторону даже не обернулись. А лектор продолжал делиться своими мыслями и догадками с дисциплинированными слушателями.

Рыдания Петра перешли в обычный плач, и от всего этого он почувство­вал, что совершенно обессилил. Его сейчас можно было взять голыми руками, а щелчком пальца отправить в нокаут. Он не знал, как это приятно плакать, потому что слезы на глазах у него появились впервые в жизни.

Отдышавшись, Петр с трудом поднялся на ноги и пройдя между столиками, уселся на корточки у стены. Дядька, похожий на попа, покосился на него, помедлил и неторопясь вылил остатки водки из первой бутылки. Получилось пол-стакана. Без слов, он подтолкнул посуду к краю стола и наколол вилкой огурчик в банке. Петр не шевелился, хотя уже хорошо видел окружающее. Сле­зы стали подсыхать.

— Причастись, — коротко бросил поп, и показал глазами на стакан.

Петр машинально опрокинул водку в рот, не почувствовав ни запаха, ни вкуса и принял вилку с огурчиком. Откусил половину и протянул остаток дядьке. Тот молча сунул огурец в банку, после чего отвернулся от Петра, краем уха прислушиваясь к лектору, продолжавшему вещать.

Примерно через полчаса, в течении этого времени Петр не сменил позу, привалившись между столов к стене, сидевший в углу человек встал на ноги и посматривая на наручные часы, прошел в темноту, в которой Петр рассмотрел вход в клетушку. На ушедшего никто не обратил внимания. И Петр, обострив слух, услышал, как любитель точного времени возился впотьмах с ящиком, что-то делал под потолком, потом замер на минуту и уронив ящик, зашуршал одеждой и захрипел, будто его удавили. Но и на эти шумы никто не обратил никакого внимания.

Петр не вытерпел и прошел к дверному проему, в котором скрылся чело­век. Напрягая глаза, он рассмотрел, что любитель точного времени висит растопырив руки и ноги, на едва видимой веревке, тянущейся от его шеи к потолку. Петр чуть не вздрогнул, заметив последнюю конвульсию повесившего­ся. Ему не было страшно, просто неприятно.

Постояв немного у проема, Петр вернулся на свое место, между двумя столами, но сел не на корточки, а на один трех из стульев, за соседним столом, стоявшим в трех метрах от поповского. Он всегда старался следовать пословице, что каждый по своему с ума сходит.

Лектор продолжал излагать свое видение мира. Публика внимательно его слушала. Обстановка была нормальная, как в самом обычном дурдоме.

— Он ловит секунды, — неожиданно тихим голосом сказал поп. — Каждый день подвешивается на секунду позже. Думает, что поймает момент, когда по нас­тоящему откинет копыта, — и поп хихикнул:— Дурилка картонная… — и отвер­нулся от Петра.

А Петр сидел и сидел за столом, иногда прислушиваясь к тому, о чем го­ворил невероятно выносливый оратор. Ему здесь нравилось. Он только сейчас понял, что именно искал, мотаясь по всему городу.

Пройдет время и он освоится. Возможно даже выступит. Хотя что ему ска­зать? Здесь все грешники и его прошлые дела навряд ли кого заинтересуют. Так что и говорить Петру было не о чем. От одного присутствия среди своих на душе стало легче. И не потому, что не один он на свете такой мерзавец, просто человек общественное животное и не выживает без себе подобных.

  • Армаггеддон / Амди Александр
  • Ромашки. / Сборник стихов. / Ivin Marcuss
  • Веста / Написанное настроением / Александр Ichimaru
  • 13 Страшных тайн жизни. Как улучшить душевное здоровье и познать свою сущность / Руденок Леонид
  • Заметка / Золотая осень / Хрипков Николай Иванович
  • Анн / OdiKr
  • Афоризм 263. Познание. / Фурсин Олег
  • Реальный интервент / БЛОКНОТ ПТИЦЕЛОВА. Моя маленькая война / Птицелов Фрагорийский
  • Кожистый / Lorain
  • Равен / В ста словах / StranniK9000
  • Заражение "Z" / Invisible998 Сергей

Вставка изображения


Для того, чтобы узнать как сделать фотосет-галлерею изображений перейдите по этой ссылке


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Если вы используете ВКонтакте, Facebook, Twitter, Google или Яндекс, то регистрация займет у вас несколько секунд, а никаких дополнительных логинов и паролей запоминать не потребуется.
 

Авторизация


Регистрация
Напомнить пароль