Глава 8

На крыше башни в Москва-Сити дул ветер.

Здесь, на высоте трёхсот метров, он был совсем другим, чем внизу, на улицах. Не порывистым, не капризным — ровным, плотным, тяжёлым, как течение широкой реки. Он шёл с запада, через весь город, и нёс с собой мелкую морось, которая не падала, а летела — почти горизонтально, колючими холодными иглами.

Август стоял на самом краю, у ограждения вертолётной площадки, засунув руки в карманы толстовки, и смотрел вниз.

Москва лежала под ним, как рассыпанная шкатулка с драгоценностями. Огни — золотые, белые, красные — тянулись во все стороны до самого горизонта и терялись в мутной пелене дождя. Внизу, у подножия башни, текла река — чёрная, блестящая, с длинными дрожащими отражениями фонарей. Где-то там, вдоль её берегов, пару часов назад летел маленький мальчик в белой робе, наперегонки с мотоциклами.

Было около полуночи. В Екатеринбурге — два часа ночи. На столе под зелёной лампой лежала тетрадь с недописанным девятнадцатым параграфом.

Сюда его принёс куб. В ответ на одно-единственное слово — «найди», — сказанное там, в пустоте, у постамента. Принёс в Москву. Ближе не смог. Или не захотел.

А рядом с Августом, совсем рядом, в пространстве, которого не видел никто, вращался куб.

Он чувствовал его. Впервые за много лет — по-настоящему, целиком, до последней грани. Не так, как раньше.

Раньше было по-другому.

* * *

Мало кто знал правду. Никита знал наполовину. Бан — не знал совсем. Гвардия — тем более.

А правда была простая.

Август не родился таким.

Не было никакого дара. Никакого благословения, никакой избранности, никакой особенной крови. Мальчик, который вырастил лес вокруг тополя, мальчик, который поднял из мёртвых целую школу, мальчик, который гасил щелчком пальцев свет на целой улице и отвечал на вопросы про принцип неопределённости, не открывая учебника, — этот мальчик сам по себе не умел ничего. Ровным счётом ничего. Он был бы самым обычным подростком — ленивым, сонным, с двойкой по физике за несделанную домашку.

Всё это — всё до последней капли — было кубом.

Куб лежал в своей пустоте, за лифтом, за пропастью, за бесконечностью синих линий. А Август пользовался им на расстоянии. Издалека. Через тонкую, едва заметную ниточку, которая тянулась от куба к нему — через тысячи километров и через измерения. По этой ниточке к нему текло. Немного. Каплями. Как вода сквозь неплотно закрытый кран.

Но и этих капель хватало, чтобы гасить фонари. Чтобы видеть нити чужих судеб. Чтобы знать то, чего не знает никто. Чтобы становиться невидимым. Чтобы перемещаться, куда захочешь. Чтобы связывать обратно разорванные жизни.

Знания, которые всегда «просто лежали где-то внутри, на полке», — лежали не внутри. Они лежали в кубе. А Август просто протягивал руку.

Сила была не его. Но куб — его.

Его он сделал сам.

Не нашёл, не получил в подарок, не украл. Сделал. Своими руками.

Где-то в каждом из миров — в каждом измерении, в каждой реальности, сколько их ни есть, — лежит якорь. Энергетический якорь. Точка, на которой этот мир держится, как держится шатёр на центральном столбе. Сгусток силы такой плотности, что рядом с ним гаснут звёзды. Их искали всегда. Боги, демоны, древние расы, имён которых не помнят даже их собственные руины. Искали — и находили. Один. Иногда два. Ни у кого, никогда, за всё время существования мироздания не получалось собрать их все.

У Августа получилось.

Это был его самый большой подвиг. Больше, чем лес у тополя. Больше, чем школа. Больше, чем Ладога. Больше, чем всё, что он сделал и, может быть, когда-нибудь сделает. Мир за миром, измерение за измерением, годами, по одному — он находил якоря, вырывал их из их гнёзд и приносил сюда. И каждый новый якорь давал ему чуть больше силы. Достаточно, чтобы дотянуться до следующего. Первый был крошечным, едва тлеющим, как уголёк. Последний — Август до сих пор не любил вспоминать, чего ему стоил последний.

А потом он запер их все в один механизм. В куб.

По сути, куб был тюрьмой. Клеткой, в которой сидели все энергетические якоря всех миров разом. Вся сила мироздания — в коробке чуть больше баскетбольного мяча.

А теперь куб был рядом. Не за тысячи километров — здесь. Под полным контролем. И ниточка, по которой раньше текли капли, превратилась в реку.

Сто процентов.

Август чувствовал это всем телом. Как будто всю жизнь дышал через соломинку, а теперь кто-то выдернул её и сказал: дыши. Сила была огромной. Неисчерпаемой. Куб был как батарея, которая никогда не сядет, — источник, у которого нет дна. Из этой силы можно было сделать что угодно. Дождь. Огонь. Камень. Жизнь. Город. Звезду.

Только вот механизм, который должен был эту силу преображать, — он был недостроен. Он не справлялся. Не мог переварить столько. Ни один механизм на свете не смог бы — Август и сам до конца не знал, как правильно с этим обращаться.

Батарея работала безупречно. А то, что к ней было подключено, — нет. Как будто к огромной электростанции подсоединили старый, кривой, наспех собранный трансформатор. Он переделывал силу во что угодно — но не всегда правильно. Иногда ошибался. Иногда сбоил. Иногда выдавал не то, что просили.

Август вытащил руку из кармана и посмотрел на морось, летящую мимо лица.

Морось мешала смотреть. Лезла в глаза, оседала на ресницах.

«Хватит дождя», — подумал он. Мимоходом. Не думая. Так, как раньше, через капли, тысячу раз гасил фонари и включал их обратно.

Рядом, в невидимом кармане пространства, беззвучно щёлкнула грань.

Морось прекратилась. На секунду над крышей Москва-Сити повисла сухая, звенящая тишина.

А потом пошёл снег.

Только не вниз. Вверх.

Крупные, мохнатые белые хлопья поднимались от бетона вертолётной площадки, от стального ограждения, от плеч Августа — и медленно, плавно улетали в чёрное небо, кружась, как в стеклянном шаре, который перевернули вверх тормашками.

Август замер.

Он смотрел, как хлопья уплывают вверх, в темноту, и чувствовал, как где-то рядом, в невидимом кармане, куб чуть заметно дёрнулся. Как дёргается машина, когда у неё на секунду пропадает зажигание.

Снежинки поднимались ещё секунд десять. Потом перестали. И морось снова полетела ему в лицо — ровно, горизонтально, колючая. Как будто ничего и не было.

Август медленно выдохнул.

Вот, значит, как. Через капли — работало. Всегда. А теперь, когда силы стало в сотни раз больше, — простейшая вещь, которую он делал с шести лет, вдруг вывернулась наизнанку.

Не всегда. Не каждый раз. Он это чувствовал. Девять раз из десяти куб сделает всё как надо. А на десятый — вот так. Без предупреждения. И угадать, когда наступит этот десятый, было нельзя.

Это надо было запомнить.

Август снова сунул руки в карманы. И посмотрел на север, туда, где за огнями города, за кольцевой, за лесами и полями, где-то в темноте пряталась маленькая церковь с зелёным куполом.

* * *

Он закрыл глаза.

И пожелал. Не словами — намерением. Чётко. Ясно. Так, как учил себя желать много лет: представить — и отпустить.

«Найди человека, который увидел Бана».

Мужчина в свитере с ромбиками. В очках. С мягким голосом и тёплыми руками. Который сказал «здравствуй, малыш».

Рядом взвыло.

Беззвучно — но Август почувствовал это всем телом, будто под ногами завёлся огромный мотор. Куб завертелся. Быстро. Очень быстро. Грани защёлкали одна за другой, без остановки, — поворот, поворот, поворот, поворот, — как будто кто-то крутил их бешено, лихорадочно, в панике. Август чувствовал, как они проносятся мимо, как ищут, как бьются обо что-то. Синие искры, которых никто не видел, бежали по рёбрам сплошным потоком. Воздух вокруг Августа задрожал. С ограждения сорвались капли и повисли в воздухе.

Быстрее. Быстрее. Ещё быстрее.

И — стоп.

Куб замер. Не остановился совсем — он никогда не останавливался совсем, — но замедлился до едва заметного, ленивого, сонного вращения. Как будто сдался. Как будто ударился лбом о стену — и отошёл.

Капли упали на бетон.

Ничего.

Август открыл глаза.

Он не удивился. Он, честно говоря, этого и ждал. Человек, который видит сквозь маскировку, которую Август ставил своими руками, — такой человек вряд ли позволит себя найти простым желанием. Он закрыт. Наглухо. Тем же ватным одеялом, о которое бился мысленный крик Бана. Может быть, ещё плотнее.

«Ладно, — подумал Август. — Тогда по-другому».

Он снова закрыл глаза.

«Найди место, где был Бан. Когда всё случилось. Там, где он висел».

Не человека. Место. Место спрятать труднее. Место — оно просто есть.

Куб завертелся снова.

На этот раз — спокойнее. Ровнее. Без паники. Грани поворачивались размеренно, одна за другой, как страницы книги, которую листают в поисках нужной главы. Что-то тихонько треснуло — сухо, коротко, как треснула бы ветка под ногой. Один раз. Потом ещё.

Потом — щелчок.

И крыша Москва-Сити исчезла у Августа из-под ног.

* * *

Под ногами был асфальт.

Старый, разбитый, в выбоинах, полных чёрной воды. Август стоял посреди узкой деревенской дороги. Справа — канава с пожухлой травой. Слева — тоже. А за канавами — заборы.

Обычные заборы. Из профнастила, из сетки-рабицы, из штакетника с облупившейся зелёной краской. За заборами — дома. Частные. Одноэтажные и двухэтажные, кирпичные и деревянные, с антеннами-тарелками на стенах, с теплицами во дворах, с поленницами под навесами. В одном окне горел ночник. Где-то за домами залаяла собака, лениво, для порядка, и замолчала.

Пахло сырой землёй, дымом из печных труб и опавшими листьями.

Август огляделся.

Улица. Обычная деревенская улица, каких по Подмосковью тысячи. Фонарь на покосившемся столбе — один на всю улицу. Скамейка у калитки. Детский велосипед, брошенный у забора.

Никакой церкви.

Он повернулся кругом. Медленно. Посмотрел туда, где улица поднималась вверх, на небольшой пригорок. На пригорке стоял дом. Двухэтажный, кирпичный, с мансардой и пластиковыми окнами, с аккуратным газоном за низким забором и гаражом на две машины. Рядом — ещё один дом, поменьше, деревянный, с резными наличниками. За ними — огороды и лес.

Никакой ограды из кованых прутьев. Никакого заросшего кладбища с покосившимися крестами. Никакой белёной колокольни с зелёной луковкой купола.

Август нахмурился.

Странно. Это было очень странно.

Бан говорил — церковь. На пригорке, в конце села. Бан, конечно, путался во многом — в сторонах света, в дорогах, в названиях. Но церковь от двухэтажного кирпичного дома с гаражом он бы отличил. Даже Бан.

А куб привёл сюда.

Куб мог ошибиться. Куб ошибался — вот только что, на крыше, вместо того чтобы остановить дождь, пустил снег вверх. Но в таких вещах — в поиске, в местах, в «где», — он ошибался редко. Почти никогда. Найти место — это было самое простое, самое первое, чему Август научил его ещё в детстве.

Значит, куб не ошибся.

Значит, ошибается то, что Август видит.

Он прищурился.

Мир чуть сдвинулся — тот самый тихий щелчок где-то за глазами, будто переключили канал. Только теперь он был не тихим. Теперь, когда куб был рядом, когда сила шла не каплями, а рекой, — мир не просто сдвинулся. Он раскрылся. Как раскрывается книга, если подуть на страницы.

И Август увидел.

Пригорок. Двухэтажный кирпичный дом с гаражом. Газон. Забор.

А поверх всего этого, будто нарисованный на мутной кальке и наложенный сверху, — другой контур.

Белые стены. Колокольня. Луковка купола. Ограда. Кресты.

Бледный, полупрозрачный, едва различимый. Как след от ладони на запотевшем стекле, когда ладонь уже убрали. Как отпечаток картины на обоях, когда саму картину сняли со стены и обои вокруг выгорели, а под ней — нет.

Церковь здесь была. Совсем недавно. Час назад. Может, меньше.

А теперь её не было.

Не снесли. Не сожгли. Не разобрали по кирпичику. Её — убрали. Вырезали из мира, как вырезают ножницами картинку из журнала. А на её место — аккуратно, тщательно, со знанием дела — вклеили другое. Дом с гаражом. Газон. Забор. Так, что края не видно.

Август медленно перевёл взгляд ниже. Туда, где был фундамент. Туда, где была лестница, уходящая вниз, в подземный зал с колоннами. Туда, где сотня людей ходила по кругу и гудела.

Земля. Обычная земля. Глина, камни, корни деревьев. Ни зала. Ни колонн. Ни лестницы. Ни пустоты под ногами. Как будто там всегда была просто земля — плотная, слежавшаяся, тысячелетняя.

И тот же бледный след поверх. Отпечаток. Тень того, что было.

Август поднял глаза на дома вокруг.

Бан говорил — люди под чарами. Лунатики. Весь дачный посёлок — и здесь, в селе, тоже. Тела, которые ходят сами по себе, пока внутри спит человек. Гул в головах.

Август посмотрел сквозь стены.

Вот в доме слева спит семья — мать, отец, двое детей. Отец храпит. Младшему снится что-то про динозавров. Нити — обычные, тёплые, ровные. Никакого гула. Никакого чужого сна поверх своего.

Вот в доме справа — старик. Один. Не спит, смотрит телевизор с выключенным звуком. Думает о том, что надо бы завтра съездить в райцентр за лекарствами. Нить — тонкая, старая, но своя. Чистая.

Дальше. Ещё дом. Ещё. Ещё. Весь посёлок. Вся улица. Всё село.

Ничего.

Ни следа зомбирования. Ни единого гудящего разума. Ни одной чужой ниточки, привязанной к чужой воле. Обычные люди спят в обычных домах и видят обычные сны.

И ещё — Август присмотрелся внимательнее — в их нитях не было церкви. Ни у кого. Ни в одном воспоминании. Старик в доме справа прожил в этом селе семьдесят лет — и в его памяти на пригорке всегда стоял дом с гаражом. Всегда. Он помнил, как его строили. Помнил, кто там жил до этого. Помнил всё.

Всё — неправда.

Им переписали не только землю. Им переписали память. Всем. Каждому. Аккуратно, тщательно, не оставив ни одной зацепки.

Август стоял посреди дороги, и ему стало холодно. Не от ветра.

Он знал, сколько сил на такое нужно. Он сам такое умел — с кубом под рукой. Он знал, как это трудно. Вырезать из мира целую церковь, вместе с подземным залом, — и вклеить вместо неё другое, так чтобы шов был почти не виден. Переписать память целому селу. И всё это — меньше чем за час. Пока Бан летел в Екатеринбург, пока Август сидел в комнате и думал, пока ехал на лифте за кубом.

Тот, кто это сделал, был силён. Очень силён.

«Досада», — подумал Август.

Он сказал это себе спокойно, почти лениво. Но челюсти у него были сжаты так, что под скулами ходили желваки.

Подтёрли хвосты. Быстро. Чисто. Профессионально. Как будто знали заранее, что кто-то придёт. Как будто ждали.

«Меня здесь ждали, — понял он. — Не Бана. Бан — это так. Мелочь. Наживка. Ждали — меня. Чтобы я пришёл. Чтобы посмотрел. Чтобы увидел, что они умеют».

Чтобы увидел пустое место. И понял.

Он медленно пошёл вверх по улице, к пригорку, к дому с гаражом. Остановился у забора. Посмотрел на газон — ровный, подстриженный, мокрый от мороси.

И заметил кое-что.

У самого забора, в траве, лежал камешек. Маленький, с ноготь. Чёрный, блестящий, оплавленный, будто стеклянный. Как капля застывшей лавы.

Он единственный был настоящим. Не нарисованным. Не вклеенным. Он был отсюда — из того, что было раньше. Его просто не заметили. Пропустили. Как пропускают одну-единственную крошку, когда смахивают со стола.

Август присел на корточки и поднял его.

Камешек был тёплым. До сих пор. Будто его достали из костра несколько минут назад.

Август повертел его в пальцах. Посмотрел на свет. Внутри, в чёрном стекле, что-то едва заметно мерцало — оранжевым. Знакомым.

Огонь Бана.

Он не знал, откуда здесь этот камешек. Бан сказал, что прожёг дыру в потолке и улетел. Наверное, отсюда. Наверное, брызнуло, когда плавился свод.

Наверное.

Август сунул камешек в карман толстовки. Выпрямился.

И топнул ногой.

* * *

Никита стоял у себя на кухне, в Екатеринбурге, в домашних штанах и растянутой футболке, и наливал себе чай.

Пальто висело на вешалке в прихожей. Трость стояла в углу. На диване в комнате, накрытый пледом в клеточку, спал Бан — свернувшись клубком, как котёнок, обнимая себя руками под робой. Противогаз он так и не снял. Он никогда его не снимал.

Никита налил чай. Взял кружку. Повернулся к столу.

И стола не стало.

Кухни не стало. Квартиры не стало. Екатеринбурга не стало.

Под ногами — мокрый асфальт. Вокруг — темнота, заборы, деревья, морось. Запах печного дыма и прелых листьев. Холодный ветер, который мгновенно пробрался под футболку.

Никита стоял посреди деревенской улицы, в домашних штанах, в носках, с кружкой горячего чая в руке, и хлопал глазами.

Его никто не перемещал. Уже очень давно. Лет семь, наверное. С тех пор как он научился делать это сам — тростью, — его больше никто никуда не дёргал. Он сам выбирал, куда, когда и как. И он успел забыть, каково это — когда тебя берут, как фигурку с шахматной доски, и переставляют на другую клетку. Без спроса. Без предупреждения. Одним движением.

Ощущение было такое, будто тебя выдернули из тёплой ванны и бросили в сугроб.

— Август, — сказал Никита. Не оборачиваясь. Ему не нужно было оборачиваться.

— Угу, — сказал Август у него за спиной.

Никита медленно повернулся.

Август стоял в двух шагах, засунув руки в карманы, и смотрел на него. Лицо у него было спокойное. Только глаза — Никита увидел это сразу — глаза были другими. Не сонными. Не ленивыми. Открытыми, тёмными, глубокими. И в них, в самой глубине, на долю секунды что-то мелькнуло. Синее. Как искра, пробежавшая по ребру.

Никита посмотрел на него внимательнее. Не глазами — по-настоящему. Зрачки у него расширились, радужка вспыхнула синим.

И он едва не уронил кружку.

Вокруг Августа, в воздухе, в пространстве, которое тот занимал, что-то было. Никита не видел этого — никто не мог этого видеть, Август об этом позаботился. Но он чувствовал. Как чувствуют жар от печки с закрытой дверцей. Как чувствуют гул трансформаторной будки, даже если не слышат его. Что-то огромное. Тяжёлое. Медленно вращающееся.

— Ты его взял, — сказал Никита тихо.

Это был не вопрос.

— Взял, — сказал Август.

Никита сглотнул. Посмотрел на кружку в своей руке. Чай всё ещё дымился.

— Я так понимаю, — сказал он, — у нас всё очень плохо.

— У нас всё по-разному, — сказал Август. — Смотри.

Он кивнул на пригорок. На двухэтажный кирпичный дом с гаражом.

Никита посмотрел. Обычным взглядом — дом. Абстрактным — дом. И поверх него, бледным, призрачным контуром, — колокольня. Луковка купола. Ограда. Кресты.

Он смотрел долго. Потом медленно опустил кружку.

— Это та самая? — спросил он. — Бана?

— Та самая.

— И её...

— Нет. Её не снесли. Её вырезали. И вклеили это. — Август кивнул на дом. — Вместе с подвалом. Вместе с залом. Вместе со всеми, кто там был. И селу память переписали. Всем. До последнего старика. Они уверены, что тут всегда стоял этот дом.

— За час?

— Меньше.

Никита молчал. Ветер трепал его растянутую футболку. Носки на мокром асфальте медленно промокали насквозь, но он этого не замечал.

— Это кто же такое может? — сказал он наконец. Очень тихо.

— Ты, — сказал Август. — С тростью. Если месяц будешь стараться и никто не будет мешать. — Он помолчал. — Я. С кубом. За ночь.

— А они — меньше чем за час.

Никита посмотрел на него.

— И они знали, что ты придёшь.

— Знали.

Пауза.

— Ник, — сказал Август. — Слушай меня внимательно.

Никита выпрямился. Несмотря на носки, футболку и кружку с чаем, — выпрямился. Как выпрямлялся семь лет назад, на поляне перед институтом, когда Август отдавал приказы.

— Москва, — сказал Август. — И всё вокруг неё. Подмосковье. Области рядом. Владимир, Тверь, Калуга, Тула, Рязань — всё. Вы с Баном теперь смотрите туда. Оба. Днём — ты. Ночью — он. Сменами. Без перерывов.

— Что ищем?

— Всё. Тела в реках. Пропавших людей. Посёлки, где все спят слишком крепко. Церкви, которые выглядят слишком обычно. Людей в свитерах с ромбиками. — Август чуть заметно усмехнулся. — Хотя таких, наверное, полстраны.

— Понял.

— И, Ник. — Голос Августа стал жёстче. — Только смотреть. Ничего не трогать. Никуда не лезть. Никаких геройств. Увидел что-то — зовёшь меня. Сразу. Не думая. Бан — тоже. Особенно Бан. Ты понял?

— Понял.

— Объясни ему. Как следует. Чтобы до него дошло. — Август помолчал. — Тот, в свитере, его ждёт. И если Бан к нему пойдёт сам — я не уверен, что смогу его забрать обратно.

Никита медленно кивнул. Лицо у него стало серьёзным, почти суровым.

— Я с него глаз не спущу.

— Хорошо.

Август отвернулся. Посмотрел на север, туда, где за лесами светилось оранжевое зарево Москвы.

— Теперь хоть понятно, — сказал он, больше себе, чем Никите, — почему эта девчонка приехала именно отсюда. Тут всё кишит. Тут они дома. Тут у них гнездо. А мы с тобой две недели сидели и думали, что Бан на крышах ищет иголку в стоге сена.

— А стог-то — целиком из иголок, — мрачно сказал Никита.

— Вот-вот.

Они помолчали.

— Август, — сказал Никита. — А можно один вопрос?

— Ну.

— Можно мне хотя бы ботинки? — Он посмотрел на свои носки. — И пальто. И трость. Они у меня дома, в углу. Ты меня прямо из кухни выдернул. Я, между прочим, чай пил.

Август посмотрел на него — на растянутую футболку, на домашние штаны, на мокрые носки, на кружку с чаем, — и что-то в уголке его рта дрогнуло.

Он щёлкнул пальцами.

В правой руке у Никиты появилась трость. На плечах — пальто. На ногах — ботинки, начищенные до блеска. Сухие, тёплые, будто только что с батареи.

Никита пошевелил пальцами в ботинках. Посмотрел на Августа.

— Спасибо, — сказал он.

— Чай не пролей, — сказал Август.

Никита хмыкнул, поставил кружку на ближайший столбик забора и поправил воротник пальто.

Когда он поднял голову, Августа рядом уже не было.

* * *

Сельская школа в Заречном не спала.

Во всех окнах было темно — во всех, кроме одного. Того самого, крайнего, где вчера вечером сидели за сдвинутыми партами четырнадцать мужиков и спорили до хрипоты.

Сейчас в классе был один человек.

Ратмир сидел за учительским столом, сгорбившись под настольной лампой — старой, школьной, на гнущейся металлической ножке, которую кто-то нашёл в подсобке и прикрутил обратно. Перед ним лежал блокнот в клеёнчатой обложке. Он писал. Медленно, аккуратно, мелким убористым почерком, иногда останавливаясь, чтобы подумать, и постукивая огрызком карандаша по зубам.

Буржуйка в углу почти прогорела, и в классе было холодно. Ратмир этого не замечал.

Остальные спали — кто в соседних классах на расстеленных спальниках, кто в машинах во дворе. Кузьмич храпел так, что его было слышно через две стены. Захар ушёл ночевать в старую церковь без креста на краю села — сказал, что ему там спокойнее. Михалыч, однорукий, сидел на крыльце и курил — он не спал уже третью ночь.

Класс изменился за эти сутки. Они не теряли времени.

Доска больше не была пустой. На ней, прикреплённые магнитами, кнопками, кусками скотча, висели карты. Большие и маленькие, новые и старые, распечатанные на принтере и вырванные из атласов. Карта России. Карта Московской области. Карта Мурманской. Алтайского края. Карагандинской области. Латвии. Приморья. Карты городов — Новосибирска, Нижнего Новгорода, Казани.

И на всех картах — кружки.

Красные, обведённые маркером. Синие — шариковой ручкой. Чёрные — карандашом. Где-то один. Где-то три. Где-то — на карте Подмосковья — так много, что они наползали друг на друга и сливались в одно сплошное красное пятно.

Рядом с кружками — записи. Мелким почерком, на полях, на стикерах, на обрывках бумаги, приклеенных скотчем:

«Мурмаши. Кладбище. Собаки 3 нед. 6 смертей во сне, 25-34 г.».

«Караганда, мкр. Юго-Восток. Души не задерживаются. Видел сам. 4 случая».

«Рига, набережная Даугавы. Птицы ушли. Вороны — 0».

«Алтай, Чемальский р-н. Марал к жилью. Дикие звери у домов — 3 случая».

«Москва, СВАО. Тело на дет. площадке. Пустой. (со слов Н.)».

«Подмосковье — ??? — слишком много. Проверить».

Посреди доски, поверх всех карт, прямо по мелу, крупными буквами, всё ещё было выведено: АЛГАЛОН.

Ратмир дописал строчку. Перечитал. Зачеркнул одно слово, написал другое. Вздохнул. Потянулся за кружкой с давно остывшим чаем.

И замер.

Он не услышал ничего. Не было ни звука, ни шороха, ни скрипа двери, ни сквозняка. Ничего не изменилось в комнате — та же лампа, те же карты, та же прогоревшая буржуйка.

Просто он вдруг понял, что в классе больше не один.

Тридцать лет войны научили его чувствовать это спиной. Затылком. Кожей.

Он медленно поднял голову.

На первой парте, прямо напротив учительского стола, — на той самой, за которой вчера сидел Кузьмич и колотил кулаком так, что треснула столешница, — сидел подросток.

Не на стуле. На самой парте. Свесив ноги, засунув руки в карманы тёмной толстовки. Шестнадцати лет, темноволосый, кареглазый, с растрёпанными волосами и тем выражением лица, какое бывает у людей, которые очень хотят спать и очень давно этого не делали.

Ратмир его не видел семь лет.

Последний раз он видел его над лесом у Ладоги. Девятилетнего мальчишку в домашних тапочках, висящего в небе над институтом. За секунду до вспышки.

Он вырос. Вытянулся. Повзрослел лицом. Но Ратмир узнал бы его из миллиона. Он узнал бы его даже в темноте. Даже со спины. Даже если бы тот надел маску.

Он помнил это лицо. Он видел его во сне. Почти каждую ночь. Семь лет.

Рука Ратмира, сама, без его ведома, медленно поползла к краю стола. Туда, где под столешницей, в ящике, лежал нож. Старый. Ещё с той войны.

Пальцы коснулись ручки ящика. И остановились.

Ратмир не был дураком. Он знал, что нож тут не поможет. Ничто тут не поможет. Если этот мальчик пришёл убивать — он убьёт, и Ратмир даже не успеет понять как.

Он медленно убрал руку. Положил её обратно на блокнот. Ровно, спокойно, ладонью вниз.

Лицо его не изменилось. Ни одна черта. Только шрам — тонкий белый шрам, перечёркивающий лицо от брови до скулы, — вдруг стал белее. Как будто кровь отхлынула от него.

— Август, — сказал он.

Голос был ровным. Сухим. Без дрожи. Голос человека, который тридцать лет командовал людьми под огнём.

— Ратмир, — сказал Август.

Они смотрели друг на друга.

Где-то за стеной храпел Кузьмич. На крыльце кашлял Михалыч. Буржуйка тихо щёлкнула, остывая.

— Не ждал, — сказал Ратмир.

— Знаю.

— Не ждал, — повторил Ратмир медленно, — тебя здесь видеть. Ни сегодня. Ни завтра. Вообще. Никогда.

— Знаю, — сказал Август. — Я ненадолго.

Ратмир промолчал. Его взгляд скользнул по Августу — вниз, вверх, вбок. Профессиональный взгляд. Оценивающий. Будто он пытался понять, с чем имеет дело. И, кажется, что-то почувствовал — что-то в воздухе вокруг мальчика, что-то тяжёлое и медленно вращающееся, — потому что зрачки у него чуть сузились.

— Говори, — сказал он.

* * *

Август говорить красиво не стал. Не стал здороваться, извиняться, вспоминать. Не стал спрашивать, как дела, как гвардия, как спится по ночам. Не стал ничего объяснять про Ладогу.

Он сказал коротко. Как говорят приказ. Или прогноз погоды.

— Гвардия в опасности. Вся. Каждый, кто откликнулся. Каждый, кто здесь спит. И те, кто не откликнулся, — тоже.

Ратмир не шевельнулся.

— Кто?

— Те, кто делает пустых через людей. — Август говорил ровно, глядя Ратмиру в глаза. — Сегодня ночью под Москвой стояла церковь. Под церковью — зал. В зале — сотня человек под гипнозом. Мой мальчик туда залетел. Его там ждали. Поздоровались с ним по имени. Час назад я пришёл туда сам. Церкви нет. Зала нет. Людей нет. На её месте стоит кирпичный дом, а всё село помнит, что этот дом стоял там всегда.

Он помолчал, давая Ратмиру время.

— Они знают про Бана. Они знают про меня. Значит, они знают и про вас. Про всех, кто тогда был у Ладоги. Про всех, кто их тогда жёг. Вы для них — первые в списке. Потому что вы единственные, кто знает, как с ними драться.

Ратмир медленно перевёл взгляд на доску. На карты. На красное пятно Подмосковья, где кружки наползали друг на друга.

— Подмосковье, — сказал он глухо. — Я так и думал.

— Ты правильно думал.

Ратмир снова посмотрел на Августа.

— И что ты хочешь?

— Ничего не хочу, — сказал Август. — Хочу, чтобы вы были живы.

И щёлкнул пальцами.

* * *

На учительский стол, прямо на раскрытый блокнот Ратмира, со звоном посыпались кольца.

Они падали откуда-то сверху, из пустоты, из ниоткуда — одно за другим, как монеты из перевёрнутого кошелька, — подпрыгивали на столешнице, звенели, крутились волчками и замирали. Четырнадцать.

Ратмир смотрел на них и не мог пошевелиться.

Он знал эти кольца.

Каждое — разное. Тяжёлое, грубое, из тёмного металла, похожего на старое железо, но не железа. На каждом — свой знак, выгравированный на плоской площадке, как печать: волчья голова, скрещённые топоры, сова, дерево с корнями, медвежья лапа, ворон, щит, звезда, змея, кусающая свой хвост. Знаки отрядов. Знаки родов. Знаки тех, кто их носил.

Это были кольца гвардии.

Те самые. С той войны.

Каждое такое кольцо на пальце давало гвардейцу силу, которой у человека быть не должно. Держать удар, от которого лопаются кости. Видеть пустых сквозь стены. Бить так, что тварь размером с автобус отлетала на двадцать метров. Не уставать двое суток подряд. Возвращаться с того света, если рана была не смертельной, а просто очень тяжёлой.

С этими кольцами гвардия дралась два года. С этими кольцами гвардия стояла спиной к спине на поляне перед институтом.

После войны кольца собрали. Те, что остались у живых, — живые сдали сами. Молча, не глядя, как сдают оружие после демобилизации. А те, что остались на поляне, с тех, от кого ничего не осталось, — их собирал сам Август. Один. Неделями. Ратмир видел его тогда издалека — маленькую фигурку, бродившую по лесу, склонившуюся к земле, разгребающую листья голыми руками.

Ратмир протянул руку и взял одно кольцо. Медленно, будто боялся, что оно обожжёт.

Волчья голова.

Его кольцо. То самое. Он узнал бы его на ощупь, с закрытыми глазами. Вот здесь, на ободке, была зарубка — от удара щупальцем, на второй месяц войны. Вот здесь знак чуть стёрся — он всегда тёр его большим пальцем, когда нервничал.

Он сжал кольцо в кулаке. Пальцы у него, впервые за весь разговор, едва заметно дрогнули.

— Одно на каждого, — сказал Август. — Кто откликнулся. Четырнадцать. Раздашь.

Ратмир не ответил. Он смотрел на кольца.

— Они нужны не для того, чтобы вы снова пошли воевать, — продолжил Август. — Я вас не зову. Я ни о чём вас не прошу. Они нужны на случай, если придут к вам. Чтобы вы могли защититься. Чтобы, когда к Кузьмичу в Мурмаши ночью постучится что-то с щупальцами, у Кузьмича было чем ему ответить.

Ратмир медленно поднял глаза.

— А если мы захотим пойти воевать?

— Это уже ваше дело, — сказал Август. — Не моё.

Он щёлкнул пальцами ещё раз.

И на стол, рядом с остальными, упало ещё одно кольцо.

Отдельно. Чуть в стороне. С другим, более тяжёлым и глухим звуком.

Оно было не таким, как остальные. Больше. Массивнее. Не кольцо даже — перстень. Широкий, тяжёлый, из того же тёмного металла, но отполированный до тусклого блеска. А вместо плоской площадки со знаком — голова.

Голова льва. Вырезанная так тонко, так живо, что казалось, будто она сейчас пошевелится. Грива — каждая прядь отдельно. Пасть — распахнута. Клыки оскалены. Голова рычала — беззвучно, яростно, во всю глотку, — и в глубине её глазниц тускло мерцали два крохотных красных камня.

Ратмир смотрел на этот перстень долго. Очень долго.

Он знал, чей он.

Он видел его на пальце у Алгалона два года подряд. Видел, как этот перстень вспыхивал красным, когда старший воевода поднимал руку, и вся гвардия, вся, до последнего бойца, — шла в атаку. Видел, как Алгалон снял его с пальца в последний день войны, на краю поляны, где ещё дымилась земля, — и бросил в траву. Под ноги Августу. Не глядя. Не сказав ни слова.

И ушёл.

— Ты его подобрал, — сказал Ратмир.

— Подобрал.

— Он же тебе его в лицо швырнул.

— Не в лицо. Под ноги. — Август пожал плечами. — Но я понял.

Ратмир медленно протянул руку и коснулся перстня кончиками пальцев. Не взял — просто коснулся. Как касаются иконы.

— Зачем? — спросил он.

— Алгалон, скорее всего, тоже в опасности, — сказал Август. — Скорее всего — больше всех. Он старший. Он тот, без кого вы — не гвардия. Вы сами это написали. — Он кивнул на доску, на огромные буквы посреди карт. — Если они умные, а они умные, — он первый на очереди. Если уже не опоздали.

Ратмир поднял на него глаза.

— Ты знаешь, где он?

— Знаю.

Август соскользнул с парты. Подошёл к доске. Ратмир невольно напрягся, но Август прошёл мимо него, даже не взглянув.

У доски он остановился. Посмотрел на карты. Нашёл одну — большую, общую, карту всей России, исчёрканную кружками. Взял из жестяной коробки на учительском столе обломок мела.

И уверенным движением, не задумываясь, поставил на карте маленький белый крестик.

Далеко на востоке. В Сибири. Посреди зелёного пятна, где не было ни городов, ни дорог, ни названий. Только тайга. И тонкая синяя нитка реки рядом.

Потом мел скрипнул ещё раз — и рядом с крестиком появились цифры. Широта. Долгота. До секунды.

— Вот, — сказал Август, кладя мел обратно в коробку. — Тут.

Ратмир смотрел на крестик. Долго.

— Тайга, — сказал он медленно. — Ну конечно. Куда ж ещё.

— Дом на обрыве, — сказал Август. — Над рекой. Рунная ограда вокруг, километров на пять, по деревьям. Без кольца не проберётесь. — Он помолчал. — С кольцами — проберётесь. Он их узнает.

— А тебя?

— А меня он на порог не пустит. — Август сказал это спокойно, без обиды, как констатируют факт. — Никиту уже не пустил. Сегодня днём. Послал. Далеко и надолго.

Ратмир хмыкнул. Коротко, сухо. Почти без улыбки. Но — почти.

— Похоже на него.

— Похоже. — Август повернулся к нему. — Поэтому вы. Соберитесь. Все, кто сможет. Езжайте к нему. Отдайте ему перстень. Скажите, что видели. Покажите вот это. — Он кивнул на доску. — Пусть он посмотрит на ваши карты, а не на меня. Пусть с вами говорит, а не со мной.

— А ты?

— А я приду позже, — сказал Август. — Когда вы уже будете там. Ждите меня.

Ратмир долго смотрел на него.

— Он тебя убьёт, — сказал он наконец. Просто. Без угрозы. Как говорят о погоде. — Если ты туда придёшь. Он обещал. Ты же помнишь.

— Помню, — сказал Август. — Посмотрим.

Он отвернулся от доски. И, проходя мимо учительского стола, мельком глянул на раскрытый блокнот Ратмира. Туда, где под стопкой колец, под перстнем с львиной головой, под всеми записями про собак, птиц, маралов, жнецов и девочку в крови — было написано одно слово. Имя. Подчёркнутое дважды.

Август прочитал его.

Ничего не сказал. Даже бровью не повёл. Только чуть дольше, чем нужно, задержал на нём взгляд.

Ратмир заметил. И медленно, спокойно, не торопясь, закрыл блокнот.

Они снова посмотрели друг на друга.

— Ратмир, — сказал Август.

— Ну.

— Скажи Кузьмичу, чтобы надел кольцо сегодня же. Не завтра. Сегодня. Прямо сейчас, как проснётся. И Михалычу на крыльце.

— Почему именно им?

Август не ответил. Только посмотрел на него — коротко, внимательно, тем взглядом, которым смотрел на нити чужих судеб.

Ратмир понял. Лицо у него окаменело.

— Сделаю, — сказал он.

— Хорошо.

И Августа не стало.

* * *

Ратмир сидел за учительским столом ещё долго.

Перед ним лежали четырнадцать колец и перстень с головой льва. Лампа на гнущейся ножке освещала их ровным жёлтым кругом. Кольца поблёскивали. Красные камни в глазницах львиной головы едва заметно мерцали — как угли, которые ещё не совсем остыли.

Он сидел, сжимая в кулаке своё кольцо — с волчьей головой, с зарубкой на ободке. И смотрел на белый крестик посреди сибирской тайги.

За стеной храпел Кузьмич.

На крыльце кашлял Михалыч.

Ратмир медленно разжал кулак. Посмотрел на кольцо у себя на ладони. Семь лет он не держал его в руках. Семь лет оно лежало где-то там, у мальчишки, в каком-то его тайнике, вместе со всеми остальными. Вместе с кольцами тех, кто не вернулся.

Он надел его на палец.

Кольцо село как влитое. Как будто никогда и не снимал.

И по всему телу, от пальца до затылка, прошла тёплая, знакомая, почти забытая волна. Как будто в холодной, давно остывшей печи кто-то разом подбросил дров. Плечи расправились сами. Спина выпрямилась. Шрам на лице перестал ныть — впервые за семь лет. Дышать стало легче.

Ратмир закрыл глаза. Посидел так.

Потом открыл, встал из-за стола, сгрёб в ладонь все четырнадцать колец, сунул перстень с львиной головой во внутренний карман куртки — к сердцу — и пошёл будить Кузьмича.