Глава 1

Тополю было больше ста лет. Он пережил тех, кто его посадил, и тех, кто собирался его срубить. Пережил два голода, одну войну, которую здесь помнили, и несколько, которые здесь давно забыли. Пережил и эту ночь.

Вокруг него, на сколько хватало глаз, лежала зола. Ещё вчера здесь стоял лес — сосны, берёзы, густой подлесок, в котором по утрам перекликались птицы. Потом пришёл огонь. Он шёл стеной, сжирал гектар за гектаром, и ни люди, ни техника не могли его остановить. К рассвету от леса остались только чёрные пни, торчащие из пепла, как гнилые зубы, да сизый дым, что стелился над землёй.

И тополь. Один-единственный, посреди выжженной равнины, зелёный до последнего листа. Огонь обошёл его, будто наткнулся на невидимую стену.

У его корней спал парень.

Лет шестнадцати, темноволосый, в тёмной толстовке, рукава которой были серыми от сажи. Кроссовки — старые, порванные у носка — тоже были в золе. Судя по всему, ночь у него выдалась длинная. Спал он крепко, раскинув руки, с тем безмятежным лицом, какое бывает у людей, сделавших тяжёлую работу и наконец позволивших себе упасть.

Подул ветер. Сначала обычный, утренний, потом холоднее и злее. В его гуле появилось что-то неправильное. Ветер не умеет так звучать. Это было похоже на плач — далёкий, многоголосый. Плакали дети. Тонко, захлёбываясь. А потом, ниже, глуше, к ним присоединились взрослые.

Лицо спящего дрогнуло. Брови сошлись к переносице.

Плач становился громче, ближе — уже не где-то за горизонтом, а будто прямо здесь, среди пней. Ветер выстудил воздух так, что изо рта спящего вырвалось облачко пара.

Парень открыл глаза — карие, мутные со сна.

Ветер стих мгновенно. Плач оборвался на полувздохе.

Он полежал ещё немного, глядя в серое, низкое небо, и тяжело выдохнул. Потом сел. В кармане завибрировал телефон. Он достал его, щурясь, прочитал уведомление и какое-то время просто смотрел на экран. Лицо его не изменилось. Только челюсть едва заметно напряглась.

— Так вот это что было, — сказал он вслух. Голос был хриплым.

Он поднялся, отряхнул штаны — без толку, только размазал золу — и повернулся к тополю. Постоял, разглядывая огромный ствол, кору, изрезанную морщинами, крону, раскинутую над пепелищем, как зонт.

— Ладно, — сказал он дереву, будто извиняясь. — Раз уж я тут всё равно был.

И положил ладонь на кору.

Из-под земли донёсся низкий гул — словно где-то глубоко повернулся огромный механизм. Пепел у самых корней шевельнулся. Сквозь него, как первый снег наоборот, проклюнулся зелёный росток. Рядом ещё один. Ещё. Через секунду их были сотни, через две — тысячи. Они тянулись вверх с такой скоростью, будто кто-то сжал годы в мгновения: стебли дубели, становились стволами, стволы покрывались корой, выбрасывали ветви, ветви — листья. Зола исчезала под травой. Пни рассыпались в труху и тонули в новом мху. Где-то справа с хлопком раскрылась шляпка гриба. Где-то слева, ещё неуверенно, пробуя голос, запела первая птица.

Меньше чем через минуту вокруг тополя стоял лес. Не тот, что был вчера, — лучше. Выше, гуще, пахнущий смолой и мокрой землёй, полный звуков.

Парень убрал руку от коры. Огляделся. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость — простую, мальчишескую, как у того, кто сам собрал велосипед и тот поехал.

А потом его не стало. Никакой вспышки, никакого хлопка. Просто — было место, где стоял человек, и вот на этом месте только трава, медленно распрямляющаяся после чужих подошв.

Лес дышал.

* * *

Выстрел.

Нет — очередь. Сухая, частая, злая. Потом крик, такой высокий, что не разобрать, мальчишеский или девчачий. Потом ещё очередь.

Школа номер сорок три стояла посреди обычного двора, между обычными панельками, и за четверть часа перестала быть обычной. На третьем этаже вылетели стёкла. Из окна первого этажа кто-то прыгнул, неловко, прямо на клумбу, вскочил и, хромая, побежал к забору. Из окна рядом — ещё двое. Третий не прыгнул: его рука, мелькнувшая в проёме, вдруг дёрнулась и исчезла внутри.

Двор оцепили за несколько минут. Патрульные машины встали поперёк проездов, за ними — два бронированных фургона. Бойцы в тяжёлых бронежилетах, шлемах, с автоматами, стояли у забора плотной цепью. Стояли и смотрели на окна.

Просто стояли.

За их спинами, за лентой ограждения, бурлила толпа. Родители. Кто-то прибежал прямо с работы, в офисной блузке и без куртки, кто-то — в домашних тапках. Женщина в розовом пуховике раз за разом бросалась к ленте, и раз за разом её ловил за плечи муж, сам белый как мел. Старик в кепке сидел прямо на бордюре, держась за сердце, и никто не замечал его. Над всем этим стоял один сплошной вой — не крик даже, а звук, который издаёт толпа, когда её детей убивают в пятидесяти метрах от неё, а она ничего не может сделать.

Чуть в стороне, у телевизионного фургона, оператор поднимал камеру и опускал её, поднимал и опускал. Корреспондентка, молоденькая, с микрофоном в дрожащей руке, никак не могла начать включение — у неё кривились губы.

Посреди всего этого стоял темноволосый парень в грязной толстовке и смотрел на школу.

Его никто не толкал. Никто не наступал ему на ноги. Толпа обтекала его, как вода обтекает камень, — не замечая, что обтекает.

Очередь. Звон стекла. Тишина. Потом — гулкий, тяжёлый удар дробовика: кто-то наверху выносил замок запертого кабинета.

Август поморщился. С утра у него не было настроения. Теперь его не было совсем.

— Сколько?

Голос раздался прямо за спиной — низкий, нетерпеливый. Август не обернулся. Он и так знал, кто это.

— Сколько их там, Август?

Парень, стоявший у него за спиной, выглядел в этой толпе так же неуместно, как рояль в гараже. Длинное тёмное пальто без единой складки. Ботинки, начищенные до зеркального блеска. Трость из чёрного дерева, увенчанная золотой головой льва — пасть распахнута, будто зверь вот-вот зарычит. Сам владелец трости был молод, лет двадцати на вид, гладко выбрит, тёмные волосы аккуратно уложены, только пара прядей выбилась и падала на скулы. Лицо красивое и очень бледное.

— Одиннадцать, — сказал Август, не отрывая взгляда от окон.

Наверху хлопнул одиночный выстрел.

— Двенадцать.

Никита стиснул трость так, что побелели костяшки.

— Ты-то здесь зачем? — спросил Август.

— А ты как думаешь? — В голосе Никиты прорезалось раздражение. — Я не мог стоять в стороне, когда рядом убивают людей.

— Людей убивают каждый день. — Август говорил ровно, почти скучающе. — Каждую минуту. Про войны я вообще молчу. Но тут...

Он замолчал. Его взгляд скользнул вбок — к одному из полицейских, что стоял не у самого забора, а чуть позади цепи. Этот смотрел не на школу. Он смотрел на толпу. Медленно, внимательно, лицо за лицом. Как будто искал кого-то среди родителей.

Рядом с ним, у чёрного микроавтобуса без номеров, курили двое в тёмных костюмах. Небритые, спокойные. Один держал в руке какой-то прибор — плоскую коробку размером с ладонь, с тонкой антенной. Время от времени он бросал на неё взгляд.

Лицо Августа потемнело.

— Тут убивают детей, — договорил он тихо. — А они стоят. Понимаешь, Ник, чего это стадо ждёт?

Никита проследил за его взглядом. Губы у него дёрнулись.

— Нас, — сказал он. — Они ждут нас. Они знают, что мы придём, и хотят нас поймать сильнее, чем хотят кого-то спасти. — Он говорил всё быстрее, всё злее. — А если бы мы не пришли? Если бы что-то случилось? Если бы ты спал, если бы мы...

— Стоп. — Август поднял руку, не оборачиваясь. — Это уже не важно. Их и так распнут во всех новостях. Распнут ещё раз. Людям такое не нравится. — Он помолчал. — Главное, что нас они не видят.

И это была правда. Ни один человек в этой толпе — ни родители, ни бойцы, ни двое в костюмах — не мог их увидеть. Их не ловили камеры. Их голосов никто не слышал. Они стояли посреди чужого горя, как два сквозняка.

— Так мы что, будем просто смотреть? — Никита повернулся к нему. — Август!

— Смотря что ты называешь «просто смотреть». — Август наконец сунул руки в карманы толстовки. — Я сейчас закончу со школой. А с ними, — он кивнул на цепь бойцов и на двоих в костюмах, — разберусь позже. Им сверху приказали стоять. Под нас выделили целый отдел, Ник. Целый. Вон те двое — оттуда.

Человек с прибором вдруг поднял голову и посмотрел прямо в их сторону.

Не на них — сквозь них, на толпу за их спинами. Но несколько секунд его взгляд стоял ровно на том месте, где был Август. Потом прибор у него в руке тихо пискнул. Человек нахмурился, постучал по нему пальцем.

Август закрыл глаза.

* * *

На третьем этаже, в коридоре, пахло порохом, пылью и чем-то медным.

Стрелок — парень лет девятнадцати, в чёрной маске и разгрузке поверх куртки — менял магазин. Руки у него не дрожали. Ему было весело. Последние двадцать минут были лучшими в его жизни, и он собирался растянуть их как можно дольше.

Он вставил магазин, передёрнул затвор, повернулся к следующей двери.

В коридоре стоял какой-то пацан.

Секунду назад его здесь не было — стрелок мог поклясться. Обычный пацан, школьник, в мятой тёмной толстовке, с растрёпанными волосами и лицом человека, которого разбудили слишком рано. Он стоял посреди коридора, засунув руки в карманы, и смотрел на стрелка. Без страха. Без злости. Скорее — устало. Как смотрят на пролитое молоко.

Стрелок вскинул автомат.

Палец так и не нажал на спуск.

* * *

Внизу, у забора, очередь оборвалась на середине. Будто кто-то выдернул из розетки шнур.

Толпа замерла. Потом взвыла — громче прежнего. Женщина в розовом пуховике вывернулась из рук мужа, нырнула под ленту, за ней бросились ещё двое. Полицейские кинулись следом, схватили одну у самой калитки, вторая успела вбежать во двор, на открытое место, туда, где её мог снять любой стрелок из окна.

Никто не выстрелил.

Ни из одного окна. Ни на одном этаже. Над школой повисла тишина — такая плотная, что стало слышно, как где-то во дворе скрипит качель.

А потом распахнулись двери.

Дети хлынули наружу, как вода из прорванной плотины. Из главного входа, из запасных выходов, через окна первого этажа. Сотни. Многие были в крови — рубашки, колготки, рукава, лица, — и все бежали. Бежали так, как бегают только дети: изо всех сил, размахивая руками, не глядя под ноги. Кто-то плакал на бегу. Кто-то смеялся — истерично, взахлёб. Родители смели ленту, смели цепь бойцов, и никто больше не пытался их удержать. Две толпы врезались друг в друга посреди двора и перемешались.

Рядом с тем местом, где стоял Август, пожилая женщина в сером пальто упала на колени и обхватила руками девочку лет восьми — беловолосую, с косичками, в школьном платье, на животе которого расплывалось бурое пятно. Они обе ревели в голос, раскачиваясь, и бабушка всё гладила внучку по голове, по спине, по рукам, будто проверяя, вся ли она здесь.

Десять минут назад эту девочку застрелили в туалете на втором этаже. Двумя выстрелами. А потом, когда она ещё пыталась ползти к двери, — третьим.

Она этого не помнила. Ей и не нужно было помнить.

Большинство детей, что бежали сейчас через двор, минуту назад были мертвы. Теперь у них не было даже шрамов. Только кровь на одежде, которую они не могли объяснить, — и то спустя пару дней они перестанут пытаться.

Полицейский, что разглядывал толпу, теперь что-то быстро записывал в блокнот. Двое в тёмных костюмах стояли у микроавтобуса и курили, глядя на разбитые окна. Тот, что с прибором, задумчиво постукивал им по ладони.

Августа и Никиты во дворе уже не было.

* * *

Август упал на кровать лицом вниз, прямо в толстовке.

Кровать была жёсткая, старая, пружины скрипнули под ним с упрёком. Завтра в школу. Уроки не сделаны. Делать их не хотелось. Мама вернётся поздно. Не хотелось вообще ничего — только спать, долго, глубоко, так, чтобы ничего не снилось.

Сны ему давно не снились. Сон для него был не кино, а просто тишина, тёплая и ровная, как вода в ванне. Он закрыл глаза и провалился в неё мгновенно.

Проснулся он, когда за окном уже смеркалось.

Свет уличного фонаря пробивался сквозь тонкие занавески и рисовал на стене жёлтые полосы. Тело было тяжёлым, будто он не спал, а разгружал вагоны. А вот голова — ясной. Август полежал неподвижно, слушая квартиру. Гул машин за окном. Шаги соседа сверху, туда-сюда, туда-сюда, как маятник. И с кухни — шелест пакетов, звяканье посуды.

Мама вернулась.

Он сел, потянулся — мышцы ответили тупой болью, — и вышел в коридор, на ходу одёргивая толстовку. От рукавов пахло дымом.

— Август? Проснулся? — Полина обернулась от стола. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, на куртке, которую она так и не сняла, — пятно от чего-то кофейного. Усталая. И всё равно улыбается так, будто рада видеть его больше всего на свете. — А я как раз думаю: колбасы-то к ужину нет. Сходим в магазин? Там так хорошо после дождя, воздух прямо сладкий.

Август кивнул.

* * *

На улице и правда было хорошо. Прохладно, сыро, пахло мокрой землёй и прелыми листьями. Обычный спальный район — дома плечом к плечу, жёлтые круги фонарей на асфальте, кто-то курит у подъезда, кто-то выгуливает собаку. Мама шла рядом и рассказывала про работу: начальник опять завернул отчёт, Света из бухгалтерии опять перепутала папки, принтер опять зажевал бумагу. Полина работала в маленьком офисе, сортировала документы и отвечала на звонки, и эти вечерние прогулки были для неё способом выдохнуть день.

Для Августа это было просто… нормально. Обычно. И именно поэтому — хорошо.

В сквере у магазина, на лавочке под фонарём, сидели три старушки. Перед ними на расстеленной клеёнке — корзинки с вязаными носками, банки с вареньем, пучки укропа и пластиковые коробочки с клубникой. Ярко-красной, крупной, блестящей.

— Ой, смотри, какая! — Полина остановилась. — С дачи, наверное. Возьмём? Лето кончилось, а тут такое.

Август посмотрел на клубнику.

И мир сдвинулся.

Это всегда начиналось одинаково — не вспышка, а тихий щелчок где-то за глазами, будто переключили канал. Он увидел фуру, мчащуюся по трассе в пять утра. Склад, где ягоды сортировали равнодушные руки в синих перчатках. Полку гипермаркета с ценником «акция». Одну из старушек — вот эту, в зелёном платке, — которая сгребает коробочки в тележку, а потом дома, на кухне, аккуратно отклеивает с них штрихкоды.

— Сами вырастили, милые, — говорила она сейчас Полине, и глаза у неё были честные-честные. — С грядочки, утром только собрала.

Ложь была не злая. Просто пенсия, которой не хватает до конца месяца. Просто способ выжить.

Август моргнул, и картинка ушла, оставив во рту привкус лёгкой грусти. Он ничего не сказал. Полина уже отсчитывала деньги.

— Дороговато, конечно, — сказала она, когда они отошли. — Но пахнет как! Бедные они, эти бабульки. На пенсию-то разве проживёшь.

— Не проживёшь, — согласился Август.

* * *

В магазине было тепло и шумно, пахло свежим хлебом. Полина встала у витрины с колбасами и погрузилась в выбор с таким лицом, будто от него зависели судьбы мира.

— С травами вроде красивая… Но цена! А эта дешевле, но жирная, наверное. Август, ты какую? С перцем?

Август пожал плечами. Его внимание уже расползлось по залу.

Он не хотел смотреть. Он никогда не хотел. Но взгляд цеплялся за людей сам, как рукав за гвоздь, и за каждым человеком тянулась нить.

Так он это видел — нить. Тонкую, светящуюся, уходящую из прошлого в будущее. По ней можно было прочитать человека, как книгу, — если не лень. У пожилого мужчины с корзинкой картошки нить была толстая, узловатая, тусклая: сорок лет на заводе, спина, которая больше не разгибается, трое внуков, ради которых стоило. У молодой женщины с ребёнком на руках — нить натянутая, звенящая: на прошлой неделе её сократили, а она всё равно улыбается сыну, потому что решила, что справится.

У кассирши — полной, с седеющим хвостом, в форменном жилете — нить была порвана.

Не её собственная. Рядом с её нитью, вплотную, будто сплетённая с ней за долгие годы, тянулась вторая. И обрывалась. Месяц назад. Август увидел — против воли — больничную палату, капельницу, мужские руки на сером одеяле. Пустую квартиру по вечерам. Тапки у двери, которые она до сих пор не может убрать.

Он задержался на этом обрыве. Присмотрелся.

Обрыв был правильный. Нить не перерезали, не выдернули. Она просто кончилась — истончилась, как кончается пряжа в клубке, там, где ей и было положено кончиться. Болезнь пришла в своё время, и человек ушёл в своё время.

Такое Август исправить не мог. Никто не мог. Это была не ошибка. Это была жизнь.

Сегодня днём, в школе, нити были другие — разорванные с мясом, с торчащими волокнами, оборванные там, где им ещё тянуться и тянуться. Такие можно было связать обратно. Если успеть. Если захотеть.

Он отвернулся от кассирши. Что тут скажешь? «Мне жаль»? От этого ничего не меняется.

— Август! Ну так с перцем или без?

— С чесноком, — сказал он наугад.

Полина взяла копчёную с чесноком, батон и молоко. Кассирша пробила их, улыбнувшись механической улыбкой. На улице уже совсем стемнело.

* * *

Ужинали на кухне под бормотание телевизора. Полина резала колбасу толстыми ломтями, как он любил, и всё говорила — про соседку, у которой опять потоп, про то, что надо бы на выходных съездить на рынок за картошкой, про то, что клубника, вопреки всему, оказалась сладкой.

А по телевизору показывали двор школы номер сорок три.

«… по предварительным данным, оба нападавших скончались на месте. Причина смерти устанавливается. Жертв среди учащихся и персонала, по словам представителей следствия, нет. Напомним, ранее очевидцы сообщали о многочисленных погибших...»

Полина замерла с ножом в руке. Посмотрела на экран.

— Господи, — сказала она тихо. — Опять он, да? Этот… ангел их.

Август медленно жевал хлеб.

— Наверное.

— Я как увидела днём новости — у меня сердце остановилось. Сорок третья же совсем рядом с Ленкиным домом. — Она покачала головой. — А потом — бац, все живы. Как в сказке. Ты знаешь, я вот в Бога не особенно… но тут думаю — может, правда кто-то есть? Кто-то, кто за нами присматривает?

— Может, — сказал Август.

На экране мелькнули двое в тёмных костюмах, торопливо закрывающие лица от камеры. Потом — начальник полиции с красным лицом, говорящий что-то про «спецоперацию» и «взаимодействие служб».

— А эти, — Полина кивнула на экран с внезапной злостью, — стояли. Ты видел? Я в интернете смотрела, люди снимали. Стояли и смотрели. Дети там… а они стояли.

— Видел.

Она отложила нож, вздохнула и посмотрела на сына. Долго, внимательно. Под лампой стали видны мелкие морщинки у её глаз — от смеха и от забот, поровну.

— Ты чего такой? — спросила она. — Весь день проспал, а вид — как будто вагоны разгружал.

— Думал, — сказал Август. — О людях. Как всё связано. И какое всё… хрупкое.

Полина улыбнулась — грустно и тепло одновременно.

— Ой, Август. Ты всегда был такой. Задумчивый. — Она протянула руку и убрала у него со лба прядь. — Знаешь, когда отец ушёл, я думала — всё, конец. Не вытяну. Одна, с тобой маленьким, без денег. А вытянула же. Мы вытянули. Главное — держаться друг за друга. — Она помолчала. — И ты у меня особенный. Я всегда это знала. Ты как будто видишь больше, чем другие.

Август улыбнулся уголком рта и ничего не ответил.

Её нить он видел каждый день. Простая, крепкая, без узлов и обрывов. Работа, дом, он. И больше всего на свете ему хотелось, чтобы она такой и осталась.

* * *

В душе он не задержался — не любил. Потом лёг в темноте, закинув руки за голову, и уставился в потолок.

Сон не шёл.

Он думал о школе. О том, что всё это устроил человек. Не монстр из-под кровати, не демон, не тварь из другого мира. Человек. Девятнадцатилетний парень, у которого есть мать, есть комната с плакатами и любимая еда. Он пришёл и убивал детей, потому что ему было весело.

А снаружи стояли те, чья работа — его остановить. В бронежилетах, с автоматами. И не останавливали. Потому что им приказали ждать, пока придёт кто-то другой и сделает их работу за них.

Пока придёт он.

А если бы он не пришёл? Если бы проспал? Кого бы тогда винили — стрелка? Полицию? Или, может, его самого — за то, что опоздал?

Все каналы сейчас гудели. О школе, о кафе на Уралмаше в прошлом месяце, о лесе, который сегодня вырос за минуту где-то под Тюменью, — об этом тоже уже сняли репортаж, с дрона, с дрожащим голосом за кадром. Люди давно поняли: это всё делает кто-то один. Такой же человек, как они. У которого есть совесть. Который не пройдёт мимо.

И, кажется, именно на это все и рассчитывали.

Мысль жалила, не давала уснуть. Его используют. Он делает работу, которую должны делать другие, — и чем больше он её делает, тем меньше они стараются. Это ОМОН должен был ворваться в ту школу. Да, они не воскресили бы мёртвых. Но они бы хотя бы попытались. А так — дети живы, все довольны, и никто ничему не научился. Совсем ничему. Завтра будет следующая школа, и они опять будут стоять у забора и ждать.

Август повернулся на бок, лицом к стене.

Мысли кружились, как листья в водовороте, потом медленнее, медленнее — и в конце концов утонули.

* * *

Будильник зазвонил ровно в семь.

Екатеринбург просыпался под низким осенним небом — гудел машинами, звенел трамваями, хлопал дверями подъездов. Август собирался медленно, как под водой: белая рубашка, тёмные брюки, расчёска по волосам без особой веры в результат, учебники в рюкзак — те самые, что он так и не открыл. Чай и бутерброд — стоя у окна. Мама ещё спала.

На улице висел лёгкий туман. Август шёл знакомой дорогой — мимо серых многоэтажек, через парк, где под ногами шуршали жёлтые листья.

У перекрёстка, на светофоре, рядом с ним остановился мальчишка лет девяти. Рюкзак с динозавром, шапка набекрень, куртка застёгнута не на те пуговицы. Он насвистывал что-то бодрое и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, будто школа была не школой, а аттракционом.

Август глянул на него мельком — и мир щёлкнул.

Пустая квартира. Мальчишка один, на диване, лицом в экран телефона, и за окном уже темно, а мамы всё нет. Школа — шумная, тёплая, полная друзей. Серёга, который умеет громко рыгать на спор. Лиза, которая даёт списывать. Перемены, на которых можно бегать по коридору, пока не поймают. Учёба ему была до лампочки — но друзья были целым миром, светлым и громким, где не надо думать о том, что дома никого.

А дальше — больница. Палата на четвёртом этаже. Бабушка, у которой он ночевал последнюю неделю, говорит ему по телефону: «Мама скоро поправится, врачи сказали — всё хорошо».

Август нахмурился и посмотрел внимательнее. Туда, где нить мальчишки сплеталась с другой, родной, самой толстой из всех.

Эта вторая нить обрывалась. Этой ночью.

И обрыв был неправильный.

Не истончение. Не естественный конец. Нить была перерезана — ровно, чисто, как ножницами. Там, где ей ещё было тянуться, Август видел её продолжение — бледное, призрачное, несбывшееся: выписку через две недели, кухню, мальчишку, который виснет у мамы на шее, лето, море, выпускной, внуков. Всё это было. И всё это у неё отрезали.

А рядом с местом разреза, на самом краю видения, будто тень на засвеченной фотографии, стояло что-то высокое. Без лица.

Светофор загорелся зелёным. Мальчишка сорвался с места и, насвистывая, побежал через дорогу. Он ещё не знал. Бабушка решила не говорить ему до вечера.

Август постоял на переходе, пока зелёный не сменился красным. Потом достал телефон и набрал сообщение:

«Областная, кардиология, 4 этаж. Женщина, лет 35. Ночью. Не её время. Опять».

Ответ пришёл через несколько секунд:

«Опять?? Это уже третья».

«Знаю. Сходи посмотри, кто. Пока не поздно».

«А ты?»

Август посмотрел на здание школы, торчащее за деревьями.

«А у меня физика».

Он убрал телефон в карман и пошёл через дорогу на красный.

* * *

Школа встретила его привычным гулом. Август прошёл в класс и сел на своё место — последняя парта первого ряда, у окна. Рядом с ним никто не сидел. Так было всегда. Он предпочитал одиночество, а одноклассники это, кажется, чувствовали — как кошки чувствуют, на чьи колени лучше не прыгать.

А класс гудел.

— Слышали про вчерашнее? — Маша перегнулась через проход к подруге, глаза круглые. — В сорок третьей! Стрельба, все в панике, а потом — раз, и все живы! Вообще все!

— А стрелки замертво, — подхватил Дима, размахивая руками так, будто это он лично всех спас. — Просто упали — и всё. Никто не видел, кто это сделал. Как в прошлом месяце в кафе на Уралмаше, помните? Там же тоже — отморозки с ножами ворвались, хотели всех порезать, а потом бац — и лежат.

— Может, это один и тот же? — Аня понизила голос до драматического шёпота. — Невидимый. Ходит среди нас...

— Ага, сидит сейчас за последней партой, — хохотнул Дима.

Август смотрел в окно. На ветке за стеклом сидела ворона и ковыряла что-то клювом.

Шёпот катился по классу волнами: кто-то говорил про инопланетян, кто-то — про секретные разработки военных, кто-то — что это всё постановка для телевизора. Но под всем этим, под смешками и спорами, чувствовалось что-то другое. Облегчение. Будто где-то есть кто-то, кто не даст случиться самому страшному.

Звонок оборвал разговоры.

Анна Сергеевна, учительница физики — строгая, сухая, с очками на цепочке, — прошла по рядам, собирая домашние задания. Возле Августа она остановилась и посмотрела на пустую парту.

— Опять ничего?

— Опять, — согласился Август.

Она вздохнула — тяжело, со значением.

— Два. — Ручка чиркнула в журнале. — Но я сегодня добрая. Ответишь на вопросы у доски — исправлю.

Август вздохнул в ответ, но встал.

— Закон сохранения энергии.

— Энергия не возникает из ничего и не исчезает. Только переходит из одной формы в другую.

— Кинетическая энергия.

— Эм-вэ-квадрат пополам.

— Потенциальная, в поле тяжести.

— Эм-жэ-аш.

Анна Сергеевна прищурилась. Перелистнула учебник. Перелистнула ещё раз, подальше.

— Интерференция света. И как найти длину волны в опыте Юнга.

— Наложение когерентных волн, при котором они усиливают или гасят друг друга. Длина волны — расстояние между щелями, умноженное на синус угла, делённое на порядок максимума.

Класс начал прислушиваться. Анна Сергеевна отложила учебник.

— Принцип неопределённости Гейзенберга, — сказала она медленно. Это был уже не десятый класс. Это был даже не одиннадцатый.

— Произведение неопределённостей координаты и импульса не меньше аш-с-чертой пополам, — ответил Август тем же скучающим тоном, каким отвечал про эм-жэ-аш.

Мел в её пальцах замер.

— Уравнение Шрёдингера, — сказала она почти шёпотом. — Стационарное.

Август вздохнул, взял у неё мел и, не глядя, написал его на доске. Ровно, аккуратно, со всеми индексами.

В классе стало так тихо, что было слышно, как за окном каркнула ворона.

— Август, — сказала Анна Сергеевна. — Откуда ты это знаешь? Это университетская программа.

Он пожал плечами.

— Просто знаю.

Это была правда. Он не помнил, когда узнал. Знания приходили к нему как-то сами — не из книг, не с уроков, а будто всегда лежали где-то внутри, на полке, и нужно было только протянуть руку. Он не любил об этом думать.

Анна Сергеевна смотрела на него ещё несколько секунд. Потом медленно взяла ручку.

— Четыре, — сказала она наконец.

— Почему не пять?

— Потому что домашнее задание, Август, это тоже физика.

С задних парт кто-то хихикнул.

В этот момент дверь скрипнула, и в класс вошла Елена Петровна, классная руководительница, а за ней — новенький.

Высокий, стройный, лёгкий — из тех, кто, кажется, плавает или бегает просто для удовольствия. Светлые волосы с золотистым отливом вились мягкими волнами и падали на лоб так, будто он встал с утра, глянул в зеркало и решил: и так сойдёт. И ведь сошло. Голубые глаза, открытые, без хитринки. Чуть застенчивая улыбка. Лицо из тех, которым почему-то сразу хочется доверять — как соседскому парню, которому можно оставить ключи от квартиры.

По классу пронёсся шорох. Девчонки на средних партах переглянулись.

— Ребята, это Константин, — сказала Елена Петровна. — Костя. Он переехал к нам из Москвы и теперь будет учиться с вами. Костя, садись… — Она обвела класс взглядом. — Вон, к Августу. Там свободно.

Внутри Августа что-то тихо застонало. Снаружи он только кивнул.

Новенький прошёл через класс, остановился у парты и протянул руку.

— Привет. Костя.

— Август.

Ладонь у Кости была тёплая и крепкая. От него пахло чем-то свежим — не одеколоном, а как будто лесом после дождя. Август пожал руку и машинально, по привычке, глянул на его нить.

Нить была обычная. Тёплая, ровная, светлая — хорошая жизнь хорошего человека. Август уже хотел отвести взгляд, когда заметил кое-что.

Чуть впереди, в недалёком будущем, нить Кости завязывалась в узел. С другой нитью.

С его собственной.

Август моргнул. Узел никуда не делся. Тугой, плотный — такой не развяжешь, только разрубишь. Что он значил, понять было невозможно. Дружбу? Вражду? Смерть одного из них? Будущее никогда не показывало подробностей. Только факт: эти две жизни переплетутся.

Костя сел, разложил тетради, ещё раз неловко улыбнулся Августу и уставился на доску. Больше он за весь урок не сказал ни слова.

Август тоже.

* * *

Как только прозвенел звонок, Август встал и направился к двери. Хватит. Один урок отсидел — и достаточно. Дома тихо, тепло, кровать.

В коридоре на него налетел Паша.

Паша был из восьмого «Б»: невысокий, лохматый, вечно с расстёгнутым рюкзаком и глазами, полными восторга. Год назад он случайно увидел то, чего видеть не должен был. С тех пор он знал. И с тех пор смотрел на Августа так, как смотрят на супергероя из комикса, который вдруг оказался соседом по лестничной клетке.

— Август! — Паша вцепился ему в рукав. — Это же ты был, да? Вчера? В сорок третьей?

— Тише, — сказал Август.

— Да я тихо! — громким шёпотом заверил Паша. — Все говорят: стрелки просто упали, а дети ожили! Как ты это сделал? Ты их, типа, силой мысли? Или молнией?

Август прислонился к стене и скрестил руки на груди.

— Паша, ну ты чего. Повезло просто. И я там был не один.

— Да ладно! — Паша аж подпрыгнул. — Я все видосы пересмотрел! Полиция стоит, как памятники, а потом — раз, и всё! А в кафе? Тех с ножами ты тоже? Ты им сердце остановил? Или заморозил?

— Не замораживал.

— А как тогда?

— Оно само.

— Ничего не само. — Паша прищурился и понизил голос. — Это как в «Криминальном чтиве». Там тоже всё переворачивается за секунду, и ты не понимаешь, как. Только у тебя суперсилы. — Он вдруг замолчал, и на его лице мелькнуло что-то серьёзное. — А если бы тебя там не было? Они бы все… да?

Август не ответил.

Мимо них протопала стайка семиклассников, толкаясь и хохоча. Август проводил их взглядом и прикинул маршрут: через задний двор, мимо спортплощадки, через дырку в заборе. Никто не заметит. Никогда не замечали.

— Кстати! — Паша переключился мгновенно, как умеют только в четырнадцать лет. — Ты слышал про новеньких? Кроме того, который к вам пришёл, ещё девчонка перевелась. Милана. Все парни с ума посходили, бегают за ней с первого урока. Говорят, красивая — капец. А ты? Тебе неинтересно?

— Не особо. — Август оттолкнулся от стены. — Ладно, Паш. Пойду я.

— Уже? — Паша вытаращил глаза. — Ты же только на один урок пришёл! А остальные?

— А остальные без меня справятся.

Он развернулся и пошёл по коридору.

— Август!

Голос у Паши вдруг стал другим. Тише. Без восторга.

Август остановился и обернулся.

Коридор шумел вокруг — смех, топот, хлопанье дверей, — но Паша стоял посреди этого шума, как остров. Рюкзак на одном плече, чёлка на глазах, и лицо — совсем детское, серьёзное до невозможности.

— А я смогу попасть в рай? — спросил он. — Ну… когда-нибудь?

Вопрос прорезал гул, как нож — масло. На секунду всё вокруг будто стало тише и ближе.

Август смотрел на него. На лохматую чёлку, на сбитые костяшки пальцев, на лицо, ещё не тронутое той усталостью, что приходит с годами. Полный жизни, как щенок, который только учится бегать и всё время врезается в мебель.

Он ухмыльнулся — лениво, чуть криво. Так он ухмылялся всегда, когда речь заходила о вещах, про которые никто ничего не знает наверняка, но все делают вид.

— Конечно, попадёшь, малой. — Он пожал плечами. — Знать бы только, по каким билетам туда пускают.

Паша моргнул, пытаясь понять, шутка это или нет. Но Август уже махнул рукой и пошёл дальше.

Дверь школы хлопнула у него за спиной. Осенний ветер ударил в лицо, принёс запах мокрых листьев и чьего-то далёкого костра. Август шёл не спеша, руки в карманах, глядя, как в лужах отражается серое небо.

Он знал ответ. Не из книг и не из чужих слов — просто знал, как знал уравнение Шрёдингера.

Рай — это не награда за хорошее поведение. Не золотая звёздочка в дневник за то, что не врал и слушался маму. Главное условие там другое. Самое простое, самое жёсткое и самое страшное.

Отдать свою волю. Всю. Без остатка.

Не просто подчиниться, стиснув зубы. Захотеть этого всем нутром — вручить свою свободу, как подарок, который уже никогда не вернут. А ведь воля — это то, что делает человека человеком. То, за что он цепляется, когда всё остальное отняли. И именно её рай и требует — до последней капли.

Без этого дверь закрыта. Сколько ни молись. Сколько ни жертвуй.

Интересно, подумал Август, перешагивая лужу, сколько таких, как Паша, на это готовы? Мало. Очень мало.

А он сам?

Он мотнул головой, отгоняя мысль. Дома ждала тишина и кровать — хотя бы на сегодня. Завтра подумает.

Или не подумает.